New Roman", serif]– Кто выбьет? Какую дурь? – не понял Лайош и в груди его странно булькнуло, точно сам он был болен дурным предчувствием.
Эрна злорадно усмехнулась:
– Известно кто! Сандор же здесь, не видел разве?
Лайош поморщился. Наместника он не любил. Нет, он и не обязан был любить его, но всё же даже уважения к нему было в нём мало. Сандор знал свою власть, знал, что в маленьком городке, который хоть и не так далеко от столицы, а всё же живёт своим законом, он главнее всех. И властью своей пользовался.
И видел Лайош своими глазами некоторых больных, устроенных по воле Сандора в целительский корпус с деликатными проблемами, нуждающихся в помощи и в сохранении тайны. Целительский корпус даровал и то, и другое.
Если Сандор на месте, значит что же, опять?..
– Вызвал он его, – продолжала Эрна, – жалобы поступают. Люди не глупонь какая, им сочувствие нужно, а не камень!
– Лечение им нужно! – рявкнул Лайош, внезапно раздосадовав на болтливую и глупую Эрну, за которой и не было в общем-то вины, только другой взгляд на людей, на сочувствие и мироустройство. Можно ли за то досадовать?
Лайош считал что нельзя, но за Менно ему сделалось вдруг обидно и обида пролилась на Эрну, такую же несчастную, как и все на этом свете!
***
– Проходи, – позвал Менно. Сам позвал. Было уже поздно, и Лайош, так и не встретившийся с ним прежде того за день, даже обрадовался, увидев, что целитель ещё не спит.
Он не спал. Сидел в кабинете, собранный, мрачный, задумчивый, с вином и какой-то тоской, которая рождается с человеком и с ним уходит в никуда. Но человеческое оставалось в нём не только с тоской, оно жило в нём с потребностью в диалоге, пусть в редком, и скорее безвариативным, но всё же нужным.
– Спасибо, – кивнул Лайош, прошёл, сел на край кресла, он всё ещё робел в присутствии того, кто вёл его в другую, наверное, в лучшую жизнь.
Щедрая рука Менно плеснула ему вина.
– В редкий случай это даже полезно, – подбодрил он с мрачной усмешкой, – но пристрастишься и твои руки задрожат, и станет цена тебе ломаный грош!
После такого и глоток было сделать трудно, но Лайош взял стакан, притворился, что пьёт. Он не думал о будущем, вопрос будущего вообще мало занимал его, ему было интересно настоящее.
– Господин, говорят, сегодня приезжал Сандор…– пауза затянулась, Менно словно забыл о нём, смотрел в стену, как будто в ней было тайное знание, недоступное ему, но отчаянно-желанное.
Менно встряхнулся, услышав его голос.
– Ах да, – губы целителя тронула едкая улыбка, какая бывает только тогда, когда говорят о чём-то неотвратимом, с чем надо смириться.
– Готовить кровать? – спросил Лайош.
– Не нужно, – отмахнулся Менно. – Сандор приезжал не для этого. Он хочет, чтобы я представлял столицу, чтобы приехал просить денег… типичное дело!
Лайош не знал как реагировать. С одной стороны, вроде бы откровенность следовало подбодрить хорошим ответом, но с другой – хороший ответ не шёл на язык. Как назло!
– Нам всем это бывает нужно, чтобы продолжалось наше дело, – объяснял Менно, – я привык. Я ведь без этого не смогу.
– Без этого, господин? – Лайош понимал, что звучит глупо, но нужно было как-то поддержать беседу. Пусть и ценой своего позорного невежества.
– Без целительства, – объяснил Менно спокойно, без раздражения. – Тут жизнь, но она мне не интересна. Тут смерть, и она… но ты и сам знаешь.
Лайош понял, что у него может не быть другого шанса и решился:
– Почему, господин? Почему вы… то есть, я знаю, что вам интересны те, кто близко к смерти, но я никогда не спрашивал, и если вы бы ответили мне…– Лайош сбился, смутился, закраснелся, будто бы уже был пьян вином, которое на деле даже не попробовал.
– В самом деле… – медленно протянул Менно, – да, почему же? Это сложно объяснить, и я никогда даже не делал попытки этого сделать. Но раз уж ты хочешь, что ж, попробую. Ты знаешь, что когда человек должен умереть, вблизи него лопается стекло?
Лайош поперхнулся. Он не знал этого. Да и как он мог знать то, что похоже на сказку?
– Это так, – подтвердил Менно, – мне было пять, когда я услышал это в первый раз. Потом я услышал это в семь, потом в десять… теперь я слышу этот звон часто, и сейчас это не проходит. А причин к этому нет. Это просто есть. Смерть – это звон стекла. Звон стекла жизни. И я не знаю почему. Может быть люди не врут и есть душа, а может быть есть энергия? Я не знаю. Годами я постигаю этот секрет, и всё ещё далёк. Может быть надо умереть, чтобы постичь? А может быть, надо долго смотреть в глаза умирающего?
Менно замолчал, снова ушёл в свои мысли – страшные, непонятные мысли о том, что непостижимо.
– Господин, – позвал Лайош, – а вы… вы не боитесь?
– Все мы смертны, – улыбнулся Менно. – Все на свете. И ты, и я. И твои руки однажды перестанут жить, и неважно будет – дрожали они или нет. Они сгниют. Их плоть сморщится, а кожа сползёт как поганая перчатка. И да, в этот момент где-нибудь лопнет что-то стекля…
Менно не успел договорить. Он говорил страшные вещи и рука Лайоша дрогнула, против воли он сжал стакан в своей руке, и всё рухнуло со странным звоном. Звоном разбитой жизни. Но чьей?
– Я… простите! – Лайош вскочил, напуганный своей неловкостью и словами наставника.
Менно снисходительно улыбнулся:
– Стекло, Лайош, всё лишь стекло. Сядь на место и возьми новый стакан. Если это и предназначалось тебе, может ты мне и поможешь. А если и мне, то я успокоюсь. Сядь, пей вино, завтра будет новый день.
Лайош сел, устраиваясь чуть удобнее. Он ко многому начинал привыкать. Давно начал и нельзя было из-за какого-то стакана это прекращать.
