А к обеду стало ясно: двойники множатся. Быстрее, точнее, опаснее.
Они уже не просто сидели, как куклы. Они спорили, улыбались, требовали место за столом.
И с каждым новым появлением они были всё... живее.
А это пугало сильнее всего.
Вечером, когда мы с Аллой наконец выловили несколько минут тишины на пустой скамейке в парке, я сбился со счёта, сколько двойников вернул на место за этот день. Двадцать? Может, полсотни. Руки тряслись от усталости, мысли путались, а в глазах всё ещё стояли лица тех, кого я успел остановить. Только вот их становилось всё больше. С каждым часом больше.
Бороться с каждым двойником — всё равно что вычерпывать море ситом. Их становится слишком много. Они уже не просто сбой системы, они — новая версия города.
— Это не люди, — сказала Алла, уставившись куда-то сквозь меня. — Это последствия. С городом что-то случилось.
Я ждал продолжения.
— Вирус, — наконец произнесла она. — Настоящий, только не биологический. Похоже, кто-то принёс его из другого мира. И теперь заразился не человек, а сама Тагра.
Только мы поднялись с лавки, как к нам подбежала ещё одна женщина — заплаканная, с потерянным взглядом.
— Помогите... она меня выгнала... — всхлипывала она, хватая меня за рукав.
— Кто «она»? — спросил я, уже догадываясь о чём речь.
— Я... — выдохнула она. — Она говорит, что теперь она — это я. Что дом её. А мне сказала — уходи.
Она всхлипывала почти беззвучно, уткнувшись в ладони.
Я почувствовал, как где-то внутри опустилась тяжёлая пустота. Мне хватило одного взгляда на Аллу, чтобы понять: она тоже поняла.
— Тим, — тихо сказала она, — ты не сможешь помочь всем.
Я только кивнул. И впервые за день почувствовал, насколько мы малы и беспомощны против того, что начало разворачиваться вокруг.
Ночью, когда город на мгновение стих, я наконец остался один. Или почти.
Я повернул за угол и чуть не споткнулся о самого себя. Тот стоял, засунув руки в карманы, покачиваясь с носка на пятку, как будто ждал меня целый вечер и порядком заскучал.
— Долго же ты, — сказал он, вздыхая так, будто я опоздал на семейный ужин.
— Кто ты, комедия моя несостоявшаяся? — устало спросил я, потому что глупее вопроса всё равно бы не придумал.
— Я — ты, который решил больше не мучиться. Снял лишние пласты, отложил тяжёлое на полку и остался жить налегке. Хотя... — он посмотрел прямо, без вызова и без почтения, — жить — это громко сказано.
Он говорил моим голосом, только странно чистым. Без шероховатостей, без привычной усталости, без моего любимого внутреннего скрипа.
— Ты копия, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Или оригинал, но более удобный. Я не настаиваю. Смысл в том, что таких, как я, будет много. Потому что быть целым — тяжело. Ты вот сам подумай: держать в голове дела, страхи, планы, память о детстве, неудачный обед и случайную улыбку прохожей — разве одному человеку всё это нужно? Разве не проще разложить: одну часть — на работу, другую — на чувства, третью — на дружбу, четвёртую… — ну, пусть просто ходит по улицам и дышит?
Я усмехнулся, хотя было не до смеха.
— Отлично. И кто же потом всё это соберёт?
— А зачем собирать? — он чуть наклонил голову. — По отдельности всё функционирует куда лучше. Целый человек — это нагрузка. Части — это эффективность.
Он говорил спокойно, даже немного устало, как человек, который слишком долго спорил на эту тему и давно не ждёт, что его поймут.
Я впервые за день почувствовал не страх, а холодное понимание: двойники — не сбой. Это упрощённая версия жизни. Жизни без всего лишнего. Только вот с жизнью она имеет мало общего.
— Ты думаешь, люди станут лучше жить, если разложить их по функциям? — спросил я.
— Конечно. Будет гораздо проще. Один — только работа. Другой — только чувства. Третий — только страх. Зачем одному организму держать всё сразу? Люди носятся со своей целостностью, как с драной простынёй. Снимите её — станет легче дышать.
— Но это не жизнь, — сказал я. — Это запчасти.
— А что плохого в том, чтобы быть запчастью? — удивился он. — Городу нужно движение, а не драмы. Ему нужны рабочие механизмы, а не страдающие герои.
Я покачал головой:
— Только живое умеет ошибаться и прощать себе эти ошибки. Только живое способно быть нелогичным — ради другого человека. Части — не могут.
Он замолчал, будто впервые задумался об этом. А потом сказал тише:
— Возможно. Но, чтобы быть живым, нужно быть целым. А целое — это слишком сложно и поэтому неэффективно.
И тогда я понял: искать надо не виновного. А потерянного. Того, кто однажды не выдержал этой сложности. Пока он есть, Тагра будет копировать нас всех, пытаясь залатать его пустоту.
Я посмотрел на своего двойника.
— Но мне хватит себя. Тебя — слишком много.
Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, как что-то не до конца понятное.
— Ты уверен? Когда устанешь, вспомни об этом разговоре.
И всё же он сдался. Я медленно, почти физически ощутимо, собрал ту часть себя, которая стояла передо мной, втянул её внутрь, как сбившийся с пути осколок.
Никакой вспышки или растворения не было. Просто стало... тише. Целее.
Когда я вернулся, Алла уже ждала. Она выслушала меня молча, а потом, как всегда, коротко:
— Тогда начнём с поезда. Других путей в Тагру нет. Если кто-то и мог принести заразу — то только с рейса.
— Но как искать?
— Надо узнать, не застревал ли поезд в переслойке в последнее время. Проводники знают. Они не любят говорить, но другого выхода у нас нет.
Я кивнул. Действительно, переслойка — единственное место, откуда такое могло прийти. Стало быть, начнём с тех, кто недавно ехал через неё.
Мы направились на вокзал. Дежурный проводник, худой и какой-то суховатый, встретил нас без особой радости.
— Список пассажиров? — переспросил он, поджимая губы. — Не положено.
— А что, по улицам бродящие двойники положено? — отозвалась Алла.
Проводник вздохнул и пошёл рыться в своих записях. Через несколько минут перед нами оказался потрёпанный список.
— Вот последние рейсы. Только что вы там найдёте, не знаю.
Я пробежал глазами по строчкам: знакомые и незнакомые имена, даты, краткие пометки. Всё обычно. Но вдруг взгляд зацепился за одно странное замечание напротив фамилии: «задержан в переслойке на 4 минуты, возвращён не полностью».
Я показал пальцем:
— Вот он. Наш кандидат.
Проводник поморщился:
— Было дело. Еле вытащили. А чего с ним сейчас — не знаю. Ушёл в город.
Алла тихо выдохнула:
— Значит, ищем человека, который сам не весь.
И я почему-то понял, что это будет самая трудная часть поиска.
Мы вышли из вокзала и остановились прямо на перроне.
— Как искать? — спросил я. — Город сейчас в таком хаосе, что и самого себя не найдёшь.
Алла пожала плечами:
— Думать будем. Он же не прячется. Он, скорее всего, и сам не до конца понимает, что с ним случилось. Наверняка ищет кого-то или что-то. Может быть, себя.
Мы медленно пошли по пустеющим улицам, краем уха ловя разговоры, всматриваясь в лица прохожих. Я пытался представить себе человека, который состоит из трещин, пустот и недосказанностей. Как он ведёт себя? Прячется? Или наоборот, старается быть среди людей, чтобы хоть как-то удержаться на плаву?
— Если он чувствует пустоту, — сказала Алла, — он будет искать заполнения. Значит, надо искать там, где люди ищут смысл. Рынки, библиотеки, трактиры, вокзалы — круг замыкается.
— Сначала — трактиры, — решил я. — Там быстрее всего забывают о неполноценности.
Она усмехнулась:
— Логично. Только не жди, что он будет сидеть за столиком с табличкой "Я — источник вируса". Нам придётся как-то почувствовать его.
В первом же трактире судьба решила немного смягчить нам вечер. За дальним столиком сидел Привратник — и, что по-настоящему сбивало с толку, спорил сам с собой.
— Да ты ничего не понимаешь в распределении потоков! — возмущался он, размахивая ложкой. — Очередность допуска определяется не расписанием, а внутренним состоянием объекта!
[justify]— Ты сам себе это придумал! — огрызался второй Привратник,
