Мой рассказ о целительной силе любви. Мой рассказ о чистой душе и храбром маленьком сердце. Мой рассказ о...
С детства у меня осталось много ярких впечатлений. Но, пожалуй, самые сильные из них два. Голод. И постоянный страх.
Не все хорошо было в СССР шестидесятых годов. И те, кто говорят, что плохие времена начались с развалом Союза и началом эпохи капитализма, далеко не правы. Раньше было не лучше: те же нищета и безработица, беспредел властей и людская злоба. Существовали и бомжи.
Да кто ж тогда бомжевал, спросите вы. Многие. Те же цыгане, бездомные артисты и циркачи, беглые преступники. Наша семья.
Мать моя была цыганкой, а отец – обыкновенным мошенником. Нет, он не обворовывал людей, он дарил им надежду – за деньги. Тем же самым, кстати, многие занимаются и сейчас. Появилась целая когорта лекарей, народных целителей, экстрасенсов и колдунов, которые обещают невозможное. Я вовсе не говорю, что все из них обманщики, но абсолютное большинство – самозванцы. Каким был и мой отец. Он «лечил» наложением рук.
Мы останавливались в каком-нибудь небольшом поселке, и папа «открывал» свое дело. Пускал слух: прибыл, мол, известный маг и целитель, пробудет совсем недолго, так что – милости просим. И народ валил со своими жалобами: на здоровье, на несчастную семейную жизнь, на пьянство родных… Отец давал пациенту какую-то совершенно безвредную смесь, а в особо «тяжелых» случаях «накладывал» на больного руки.
Нельзя сказать, что отец был совсем уж законченным шарлатаном: во-первых, он довольно неплохо владел искусством массажа, а, во-вторых, кое-что знал о лекарственных травах. Так что случались в его практике и определенные успехи. Впрочем, довольно редко, так что, сами понимаете, место «работы» ему приходилось менять очень, очень часто.
При такой жизни я сумел закончить всего лишь семь классов общеобразовательной школы, а моя младшая сестренка не училась вообще. Да она и не смогла бы в то время, так как родилась глухонемой.
Когда Зае исполнилось четыре годика, родители и ее привлекли к семейному бизнесу. Да-да, именно так: у сестренки до шестнадцати лет не было настоящего имени. Да и откуда ему взяться без свидетельства о рождении? А мама с папой как начали звать ее Заей, так постепенно и привыкли, и менять ничего не собирались. Честно говоря, я всегда считал, что такое обращение больше походит на кличку котенка, чем на нормальное человеческое имя…
У Заи была своя работа: вызывать жалость у пациентов. Отец из всего умел извлекать пользу. С выражением неимоверной горечи на лице папа объяснял посетителям, что он хотя и целитель, но далеко не волшебник. Вот и своей дочери не смог помочь. А поэтому, мил человек, если что не так, не обессудьте, чудес не обещаем-с…
Однажды нас бросила мать – просто ушла с проходящим мимо табором. Видимо, цыганская кровь взяла свое, а, может, ей просто опостылела такая жизнь. Отец запил, причем чем дальше – тем больше. Как следствие, заработки его уменьшились (кто ж доверится пьяному «целителю»?), а крупные провалы участились. Не раз, и не два крепко получал он по шее от обманутых селян. А потом срывал злость на сестренке. Колотил ее почем зря и приговаривал: «И на кой ты родилась? Жрешь, как не знаю кто, а пользы от тебя ноль!»
Несправедливо, конечно, обвинял. Всю грязную, даже часть тяжелой работы по дому делала сестра. А бездомная кошка, жившая неподалеку, на обед имела, наверное, больше, чем доставалось за весь день Зае. Кроме того, сестренка подобрала где-то щенка, и половину своей скудной порции отдавала ему. Щенок по имени Ы (так она прозвала его на своем языке) был единственным другом Заи. Единственным верным другом, не считая меня.
До сих пор не пойму, почему я так любил свою сестру. Жалость? Вряд ли. Родная кровь? Никогда не придавал этому особого значения. Не знаю… Во всяком случае, когда мне исполнилось пятнадцать, я дал понять отцу, что, если он еще хотя бы раз тронет Заю, то будет иметь дело со мной.
Вообще, отношения с отцом последние пару лет перед его смертью у нас не складывались. Он хотел, чтобы я пошел по его стопам. Частенько, набравшись по самые брови дешевой самогонкой, убеждал:
- Ты пойми, сынок, это же легкий хлеб! А, кроме того, что ты умеешь? Читать и писать? Так грамоте сейчас каждый дурак обучен. Работать физически? Тебе это надо? И вообще, если хочешь знать, в тебе есть талант, целительская сила - как у меня, ух! – и папаня делал руками что-то вроде магических пассов.
Полный бред, конечно. Но у меня было время привыкнуть.
Когда мне иполнилось восемнадцать, а Зае в это время было одиннадцать, отец умер. Замерз пьяным в лесу. И, как ни странно, все стало легче. В поселке, в котором мы тогда жили, я устроился на сезонную работу, затем на постоянную. Окончил вечернюю школу, плотницкие курсы, и в один прекрасный день мы с сестрой перебрались в город, где и получили две комнаты в общежитии.
Наверное, это было ошибкой. Люди жестоки, и Зае пришлось нелегко. Дети откровенно дразнили ее, взрослые были притворно дружелюбны при встрече, а за спиной с отвращением передергивали плечами. И никто, ни один человек, ни разу не задумался о том, что глухонемая – не значит умственно отсталая, что девчушка все прекрасно понимает, осознает пропасть между собой и другими людьми, но поделать с этим ничего не может – и только молча глотает слезы. Совершенно одна целыми днями… Даже собаки у Заи больше не было – в общаге не позволялось держать животных. Нет, в сельской местности жилось все же полегче…
Сестренка совершенно замкнулась в себе. Если раньше вечерами мы часто подолгу общались, я рассказывал ей, как прошел день (еще малышкой она научилась читать по губам), водил в кафе или в кино, то теперь Зая стала меня избегать. Уходила из общежития и часами бродила по улицам. Честно говоря, я догадывался, что ее мучает: такое положение дел не может сохраняться вечно, рано или поздно у меня появится семья – и что тогда? Увы, ответа на этот вопрос не было у нас обоих.
В один из таких вечеров сестренки не было слишком долго. Я не находил себе места от беспокойства, потом, наконец, не выдержал, накинул куртку и отправился ее искать. Как выяснилось, очень вовремя.
Трое молодых дебила, хохоча, приставали к Зае. Это к четырнадцатилетней-то немой девчушке! Нет, правду говорят, не всех уродов война убила. До сих пор не знаю, было ли на уме у хулиганья еще что-то, но тогда я об этом не задумывался, просто очертя голову кинулся в драку. Потом перед глазами что-то сверкнуло… и дальше ничего не помню.
Очнулся я в больничной палате с забинтованной головой и перевязанной грудью. Несколько ножевых ранений, выжил лишь чудом. Но, как сказал врач, больше всего пострадало лицо. Честно говоря, поначалу меня это не слишком волновало. Узнав первым делом, что с Заей все нормально, я даже попытался пошутить: ничего, мол, шрамы лишь украшают мужчину. Доктор некоторое время молчал, а потом тяжело вздохнул:
- Только как мужик мужику: да, украшают. Но не такие. Так что будь готов ко всему, когда снимем повязки.
Он меня напугал. Немало времени я провел в раздумьях, как теперь выгляжу. Неужели стал страшнее смерти? А потом плюнул и решил не грузиться понапрасну: что случилось, то случилось, и ничего тут уже не поделаешь. Тем более, что от грустных мыслей меня отвлекала Зая. Первый раз я проснулся от ее ласковых прикосновений. Она водила своей маленькой ручкой по моему лицу и что-то тихонько напевала. Почувствовав, что я уже не сплю, сестренка замерла на миг, а потом радостно засмеялась. Я даже перестал дышать: смеха ее не слышал уже целую вечность!
Целые дни Зая проводила около моей постели. И, стоило только слегка задремать, гладила меня по лицу. Сперва я удивлялся, зачем ей это нужно, а потом решил, что сестра просто нашла какой-то новый способ общения, понятный только ей одной. Что ж, у странных людей странные привычки…
Дня, когда снимут повязки, я ожидал с нетерпением и страхом. Все гадал: на кого-то теперь стал похож? На Квазимодо? На Анну Каренину, которую переехал поезд?
…Медсестра размотала один слой бинтов, второй, третий. Первое, что я увидел – ошарашенные лица врачей. «Все, - подумал обреченно. – Если даже доктора испугались…» А потом откуда-то сбоку появилась Зая – с небольшим зеркалом в руках. Поднимая взгляд на свое отражение, я ожидал всего, что угодно, только не этого. Жутких шрамов не было, вообще ни единого шрама не было – если не считать аккуратной маленькой бороздки на коже возле правого виска.
Я посмотрел на Заю. Она улыбалась. Как всегда, молча.
Нет, не прав я был, когда считал идеи отца насчет исцеления руками чепухой. Разумеется, сам он не обладал этим даром, как не обладает им абсолютное большинство людей, как не обладаю и я. А вот Зае он передался – видимо, по материнской, цыганской линии. Но и это не самое важное. Я верю: для успешного исцеления одного дара мало. Я знаю: здесь нужны еще доброе сердце, чистая душа и настоящая, искренняя любовь.
В шестнадцать лет сестренка получила паспорт и официально стала Зоей. Хотя по сей день все родные и близкие, все люди, которым она помогла, зовут ее ласково: наша Зая.
