Лифт в этом доме пел. Не просто гудел или скрипел, а именно пел — тонко, заунывно, на одной ноте, как больной зуб. Геннадий ненавидел этот звук всей душой, но за двенадцать лет работы сантехником в ЖЭКе привык ко всему. К текущим трубам, к засорившимся унитазам, к злым жильцам и к лифтам, которые поют.
Сегодня был особенно хреновый день. С утра прорвало трубу в девяностой квартире, затопило соседей снизу, те вызвали участкового, участковый составил протокол, а начальник наорал на Геннадия за то, что он «плохо смотрит за вверенным участком». Как будто он, Геннадий, лично крутил вентиль в той квартире. Потом пришлось ехать на склад за новой прокладкой, склад был закрыт, кладовщица ушла на обед на три часа. В общем, обычный рабочий день обычного сантехника.
Сейчас он возвращался с вызова с шестого этажа — там унитаз тек по шву, пришлось менять всю арматуру. Инструменты лязгали в сумке на плече, руки пахли машинным маслом и ржавчиной, и очень хотелось домой, в душ, и сто грамм под сериал.
Лифт, как назло, застрял между пятым и седьмым.
Геннадий нажал кнопку вызова диспетчера. Тишина. Нажал ещё раз. Опять тишина. Выругался сквозь зубы, посмотрел на потолок, потом на дверь. Лифт не ехал, не дёргался, просто висел в шахте и тонко подвывал.
— Твою ж дивизию, — пробормотал он.
И тут из угла лифта раздался голос:
— Молодой человек, вы бы не выражались. Здесь женщина.
Геннадий вздрогнул и обернулся. В углу, на маленькой скамеечке для инвалидов, которую он даже не заметил, когда заходил, сидела старушка. Маленькая, сухонькая, в пальто и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Рядом с ней стояла хозяйственная тележка на колёсиках, до отказа набитая какими-то пакетами. Из одного пакета торчали зелёные хвостики — рассада, понял Геннадий. Помидорная, наверное.
— Извините, — буркнул он. — Не заметил.
— А чего меня замечать, — философски заметила старушка. — Я маленькая, меня и на улице не всегда замечают. А уж в лифте и подавно. Вы сантехник, что ли?
— Ага.
— Починили чего?
— Унитаз на шестом.
— Это у Петровых, что ли? У них вечно то унитаз, то кран течёт. Я их знаю, они на восьмом живут, а на шестом у них дочка с зятем. Молодые ещё, неопытные. Всё руками делают, а как надо — так сразу авария.
Геннадий промолчал. Ему было не до разговоров. Он снова нажал кнопку вызова. Тишина.
— Не работает, — сказала старушка. — Я уже десять минут тут сижу, всё нажимала. Никто не отвечает.
— Аварийка, — вздохнул Геннадий. — Вечно у них то занято, то обедают.
— Вызовите пожарных, — предложила старушка.
— Зачем? Мы не горим.
— Ну, МЧС. Они спасают.
— Бабушка, МЧС спасает, когда жизнь под угрозой. А у нас просто лифт встал. Посидим, поедем.
Старушка вздохнула, поправила шапку.
— А у меня рассада. Помидоры. Сорт «Бычье сердце», крупные, мясистые. Я их на окне вырастила, теперь к подруге везу, на седьмой этаж. У неё лоджия солнечная, там и высадим. А если я долго не приду, она волноваться будет.
Геннадий посмотрел на неё. Маленькая, старенькая, с этой рассадой, с тележкой. На вид лет восемьдесят, а туда же — помидоры сажать, по этажам бегать.
— А чего подруга сама не пришла? — спросил он.
— Не может. У неё муж умер. На прошлой неделе.
Старушка сказала это так просто, как будто сообщила, что на улице дождь. Геннадий не нашёлся что ответить.
— Вот я и везу, — продолжила она. — Чтобы хоть как-то отвлечь. Она, Мария Ивановна, всю жизнь с ним прожила, пятьдесят лет. А теперь одна. Я говорю: «Маня, давай помидоры сажать, тебе занятие будет». Согласилась.
Геннадий смотрел на эти зелёные хвостики, торчащие из пакета, и думал о своём. О том, что дома его никто не ждёт, что жена ушла пять лет назад, дети выросли и разъехались, и единственное живое существо, которое радуется его приходу — это старый кот Васька, да и тот скорее миске, чем ему.
— Долго мы тут? — спросила старушка.
— Не знаю. Может, час, может, два. Лифтёры у нас нерасторопные.
— Ох ты ж, — вздохнула она. — А у меня внук из школы придёт, а ключи только у меня. Он один дома сидит, голодный.
— Позвоните ему, скажите, чтоб погулял пока.
— Телефон дома оставила. Думала, быстро схожу.
Геннадий вздохнул и полез в карман за своим телефоном.
— Звоните.
Старушка взяла телефон, посмотрела на него, как на инопланетный артефакт.
— А как им пользоваться-то? У меня кнопочный, а тут всё пальцем тыкать надо.
Геннадий показал. Она набрала номер, долго ждала, потом положила трубку.
— Не берёт. Наверное, в телефоне играет. Современные дети, ничего не слышат.
Она вернула телефон и снова уставилась на дверь лифта. Тишина повисла в кабине, только лифт продолжал подвывать.
— А вы давно сантехником? — спросила старушка.
— Двенадцать лет.
— Тяжёлая работа. Всё в грязи, в воде. Спина, небось, болит?
— Болит.
— А женились?
— Был женат.
— Разошлись?
— Разошлись.
Старушка покивала, как будто всё понимала.
— У меня муж тоже сантехником был. Только в советское время. Тогда сантехники уважаемыми людьми были. К нему очереди стояли, чтобы он унитаз починил. Он мог с одной прокладки год работать, так хитро подкручивал. А в благодарность ему то бутылку поставят, то конфет дадут. Мы так и жили.
Геннадий усмехнулся. Сейчас благодарности были другие. Чаще всего — претензии.
— А он где сейчас? — спросил он.
— Умер. Давно, лет двадцать назад. Инсульт. В ванной упал, я услышала, а поздно уже было.
Она говорила спокойно, без надрыва, но Геннадий почувствовал, как у самого что-то ёкнуло внутри.
— Я вот до сих пор в ту ванную захожу и его помню, — продолжала старушка. — Там плитка голубая была, он сам клал. Криво немного, но сам. И теперь, когда я эту плитку вижу, кажется, что он рядом стоит, инструменты перебирает.
— Тяжело, — сказал Геннадий.
— Жизнь, — ответила старушка. — Всем тяжело. Вон Мане сейчас тяжелее. А я помидоры везу. Потому что если есть помидоры, значит, есть завтра. Значит, жить надо.
Они замолчали. Прошло минут двадцать, может, больше. Лифт не ехал. Старушка задремала, прислонившись головой к стенке. Геннадий смотрел на неё и думал о том, что вот она, старая, маленькая, с рассадой в тележке, а сильнее многих мужиков, которых он знал. Потому что у неё есть ради чего жить. Помидоры эти. Подруга Маня. Внук голодный. И память о муже, который клал голубую плитку.
Лифт вдруг дёрнулся и поехал. Медленно, со скрежетом, но поехал. Геннадий выдохнул. Старушка открыла глаза.
— О, поехали, — сказала она. — А я уж думала, до утра тут просидим.
Лифт остановился на седьмом. Двери открылись. Геннадий вышел первым, потом помог выкатить тележку.
— Спасибо вам, молодой человек, — сказала старушка. — За компанию. А то одной страшно было бы.
— Не за что.
Она уже собралась идти, но вдруг остановилась, порылась в тележке и достала маленький пакетик.
— Вот, возьмите. Рассада. «Бычье сердце». Посадите, поливайте, к осени помидоры будут. Крупные, сладкие. Я всегда лишнюю сажаю, для таких случаев.
Геннадий смотрел на пакетик с землёй и крошечным зелёным ростком.
— Я не умею, — сказал он.
— Научитесь, — улыбнулась старушка. — Это просто. Земля, вода, солнце. И разговор. С ними разговаривать надо, они любят. Мой муж всегда с помидорами разговаривал.
Она сунула пакетик ему в руку и покатила тележку по коридору. Геннадий стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Домой он пришёл поздно. Кот Васька встретил его у двери, потёрся о ноги, потребовал еды. Геннадий насыпал корма, сам налил себе чай и сел на табуретку на кухне. На столе лежал пакетик с рассадой.
Он долго смотрел на него. Потом встал, нашёл старый цветочный горшок, в котором когда-то росла герань (герань давно засохла), насыпал земли, разрыхлил пальцами, посадил росток. Полил водой из чайника.
— Ну, расти, — сказал он.
Росток стоял зелёный, тоненький, смешной.
Геннадий поставил горшок на подоконник и долго смотрел в тёмное окно, за которым мерцали огни города.
На следующий день он купил в магазине книжку «Всё о помидорах». Продавщица удивилась, но промолчала. Вечером он прочитал половину, делал пометки на полях. Васька сидел рядом и смотрел на него с недоумением.
Через месяц росток превратился в крепкий кустик с жёлтыми цветами. Геннадий разговаривал с ним по утрам, как учила та старушка. «Ну что, Бычье сердце, как дела? Воды налить?».
Кот Васька к помидорам интереса не проявлял, только иногда нюхал и отворачивался.
В середине августа на кусте появились первые помидоры. Три штуки. Крупные, мясистые, красные. Геннадий сорвал один, помыл, откусил. Вкус был такой, какого он не помнил с детства, когда ещё у бабушки в деревне ел помидоры с грядки.
Он завернул два оставшихся в пакет и пошёл в тот дом, где застрял лифт. Поднялся на седьмой этаж. Долго стоял у двери, не решаясь позвонить. Потом нажал кнопку.
Дверь открыла та самая старушка. В домашнем халате, без шапки, с добрыми морщинистыми глазами.
— Ой, — сказала она. — Сантехник!
— Здравствуйте, — сказал Геннадий. — Я это... помидоры принёс. Выросли.
Она взяла пакет, заглянула внутрь, и лицо её расплылось в улыбке.
— «Бычье сердце»! — воскликнула она. — Настоящие! Ну заходите, заходите, чай пить.
Геннадий зашёл. В прихожей пахло пирогами и ещё чем-то домашним, забытым. Из комнаты выглянула ещё одна старушка, худая, с печальными глазами.
— Маня, это тот самый сантехник, что со мной в лифте сидел, — сказала его знакомая. — Помидоры принёс, которые я ему дала.
Мария Ивановна улыбнулась, но как-то грустно.
— Ну проходите, молодой человек. Будем чай пить.
Они сидели на кухне, пили чай с вареньем, ели пирог. Старушки говорили о своём, о помидорах, о погоде, о внуках. Геннадий слушал и молчал. Ему было хорошо. Просто хорошо, как не было давно.
Перед уходом Мария Ивановна вдруг сказала:
— А вы заходите ещё. У нас тут всё время помидоры, а поговорить не с кем. Муж у меня... ну вы знаете.
Геннадий кивнул.
— Зайду, — пообещал он.
Он шёл домой через вечерний двор, нёс в руке банку вишнёвого варенья (сунули на прощание), и думал о том, что жизнь иногда удивительная штука. Застреваешь в лифте с незнакомой старушкой, получаешь в подарок росток помидора, а через полгода сидишь у неё на кухне и пьёшь чай, как родной.
Дома его ждал Васька и куст помидоров на подоконнике. Геннадий погладил кота, полил помидоры и улыбнулся.
На следующий день он купил ещё два горшка. Для новой рассады.
