Июнь в этом году выдался сумасшедший. Тридцать градусов в тени, асфальт плавился, воздух дрожал над раскалёнными крышами, и даже воробьи попадали замертво в тени деревьев. Антон стоял в очереди за мороженым и чувствовал, как спина под рюкзаком становится мокрой насквозь.
Очередь была длинная — человек пятнадцать. Перед ним две девушки обсуждали, какое мороженое меньше калорийное, сзади мужик в майке-алкоголичке ворчал, что «раньше мороженое по три копейки было и вкуснее». Антон не слушал. Он смотрел на стеклянную витрину киоска и прокручивал в голове завтрашний день.
Завтра — прослушивание в театральный. Тот самый момент, ради которого он год долбил прозу, учил стихи, ломал голос на монологах и доводил до бешенства соседей своими репетициями. Мама сказала: «Сынок, у тебя всё получится». Папа сказал: «Делом надо заниматься, а не фигнёй страдать». Антон сказал себе: «Или пан, или пропал».
— Молодой человек, вы будете брать или нет?
Антон вздрогнул и понял, что очередь уже подошла, а он стоит и пялится в пустоту. За стеклом киоска на него смотрела девушка. Лет восемнадцати, светлые волосы собраны в хвост, на голове дурацкий колпак с логотипом мороженого, но глаза — серьёзные, внимательные.
— Буду, — сказал Антон. — Мне… э-э-э… самое большое.
— Самое большое — это полкило. Эскимо на палочке, стаканчик или рожок?
— Рожок. Давайте рожок.
Она протянула ему мороженое. Антон полез в карман за деньгами, и тут случилось то, что должно было случиться. Деньги кончились. Вернее, он думал, что у него есть пятьсот рублей, но в кармане обнаружилась только смятая сотка и две монетки по десять рублей.
— Сто двадцать, — сказала девушка, глядя на его замешательство.
— Я… сейчас… — Антон лихорадочно шарил по карманам, вывернул рюкзак, но там были только тетради, бутылка воды и огрызок яблока.
— Не хватает? — спросила девушка.
— Пятьдесят рублей, — убито сказал Антон.
Сзади заворчали. Мужик в майке-алкоголичке сказал: «Давай быстрее, тут люди ждут». Девушки захихикали.
Антон хотел уже сказать «извините, не надо», но девушка за прилавком вдруг улыбнулась.
— Забей, — сказала она. — Потом принесёшь.
— Что?
— Потом, говорю, принесёшь. Завтра, послезавтра, когда будет. Иди уже, а то растаешь.
Она протянула ему рожок. Антон взял, чувствуя себя полным идиотом.
— Спасибо, — пробормотал он. — Я обязательно верну. Честное слово.
— Верю, — кивнула она. — Следующий!
Антон отошёл от киоска, сел на лавочку в тени и принялся есть мороженое. Оно было вкусным, холодным, сладким. Но в голове крутилось другое — её улыбка. Простая, добрая, без всякой задней мысли. Просто «забей, потом принесёшь».
Он доел мороженое, выбросил салфетку и пошёл в сторону общежития. Но через полчаса развернулся и пошёл обратно. Киоск стоял на том же месте, очередь была всё такая же длинная, а девушка в колпаке всё так же ловко орудовала ложкой для мороженого.
Антон подошёл к очереди, но вставать не стал. Достал пятьдесят рублей, которые нашёл в другом кармане (они там завалились за подкладку), и стал ждать. Когда девушка заметила его, она удивлённо подняла брови.
— Ты чего? — спросила она через головы очереди.
— Долг принёс, — сказал Антон.
— Подожди, пока очередь рассосётся.
Он ждал. Минут двадцать. Люди брали мороженое, ругались на жару, спрашивали, есть ли пломбир в шоколадной глазури. Девушка работала быстро, но без суеты, и каждому улыбалась. Даже ворчливому деду, который долго выбирал между ванильным и шоколадным.
Наконец очередь кончилась. Антон подошёл к окошку.
— Держи, — протянул он пятьдесят рублей.
Она взяла, положила в кассу.
— Спасибо. А мог бы и не приходить.
— Не мог, — сказал Антон. — Я такие вещи помню.
— Ну, молодец.
Она сняла колпак, вытерла пот со лба. Антон заметил, что у неё усталые глаза и вообще она красивая. По-простому, без косметики, без выпендрёжа.
— Тяжело тут? — спросил он, кивая на киоск.
— Нормально. Сестру подменяю, она заболела. А так я вообще не тут работаю, я учусь.
— На кого?
— На психолога, — улыбнулась она. — Представляешь? Буду людей лечить, а пока мороженое продаю.
Антон засмеялся.
— А ты? — спросила она. — Местный или проездом?
— Поступать приехал. В театральный.
— Ого! — глаза её загорелись. — Это круто. Будешь артистом?
— Попытаюсь, — вздохнул Антон. — Завтра прослушивание. Если честно, коленки трясутся.
— Волнуешься?
— До усрачки.
Она засмеялась.
— А что будешь читать?
— Монолог Чацкого. Из «Горя от ума». И стихи — Блока.
— Классика. Это хорошо. У нас вон в прошлом году парень читал какого-то современного рэпера, его сразу завернули.
Антон удивился.
— Ты разбираешься?
— Ну, я же в театральный не поступила, — она вздохнула. — В прошлом году пробовала. Не прошла.
— Почему?
— Не знаю. Наверное, волновалась сильно. Или просто не моё. Вот психолог — моё. А театр... театр пусть другие делают. А я буду в зрительном зале сидеть.
Они помолчали. Жара спадала, солнце клонилось к закату. Город гудел, но здесь, у киоска, было как-то тихо.
— Слушай, — вдруг сказала она. — А давай я тебя послушаю? Прямо сейчас. В порядке тренировки.
— Где? — опешил Антон.
— Да хоть здесь. Очереди нет, народу мало. Я сяду на лавочку, а ты встанешь вон там, у дерева, и прочитаешь. Как на сцене.
Антон посмотрел на неё, на пустую улицу, на редких прохожих.
— С ума сошла? Тут же люди ходят.
— А в театре не люди? — усмехнулась она. — Давай. Стесняться некогда. Завтра будет поздно.
Она вышла из киоска, закрыла его на ключ (всё равно перерыв) и села на лавочку. Антон стоял и не знал, что делать.
— Ну? — поторопила она. — Я жду. Представь, что я приёмная комиссия. Строгая, но справедливая.
Антон глубоко вздохнул. Подошёл к дереву, повернулся к ней лицом. Сердце колотилось где-то в горле.
— Можно?
— Валяй.
Он начал. Сначала тихо, потом громче. Монолог Чацкого про то, как его здесь ругают, а он всё равно прав. Слова лились, и вдруг он поймал себя на том, что не думает о тексте, не думает о руках, о том, куда смотреть. Он просто говорит. Ей. Этой девушке в дурацком колпаке, которая сидит на лавочке и слушает.
Он закончил. Выдохнул. Тишина.
Она молчала несколько секунд, потом захлопала. Громко, в ладоши. Двое прохожих обернулись, но ей было всё равно.
— Классно! — крикнула она. — Честно, классно! У тебя глаза горят, это главное. И голос хороший, раскатистый.
— Правда? — не поверил Антон.
— Правда. А теперь стихи.
Он прочитал Блока. Про ночь, улицу, фонарь, аптеку. Она слушала, закрыв глаза. Когда закончил, открыла.
— Грустно, — сказала она. — Но красиво. У тебя получится. Я знаю.
— Откуда?
— Чувствую. Психолог же.
Они засмеялись. Вечер опускался на город, зажигались фонари. Где-то заиграла музыка, прокричали дети.
— Меня Даша зовут, — сказала она.
— Антон.
— Очень приятно, Антон. Слушай, давай я тебя мороженым угощу? В долг, но ты уже доказал, что отдаёшь.
— Давай, — улыбнулся он.
Она открыла киоск, достала два рожка. Они сидели на лавочке, ели мороженое и болтали. Обо всём. О театре, о психологии, о жизни, о том, что в этом городе трудно, но можно. О том, что каждый ищет своё место, и иногда находишь его там, где не ждёшь.
На следующий день Антон пошёл на прослушивание. Он очень волновался, но когда вошёл в аудиторию, вспомнил вчерашний вечер, скамейку, Дашу в колпаке, и волнение отпустило. Он читал так, как будто снова стоял у того дерева, а она сидела и слушала.
Его взяли.
Он вылетел из приёмной комиссии на крыльях, хотел позвонить маме, но первым делом побежал к киоску. Даша была там, как ни странно — опять за прилавком, видимо, сестра ещё болела.
— Даша! — заорал он ещё издалека. — Я поступил!
Она высунулась из окошка.
— Поздравляю! — закричала она в ответ. — Я знала!
Он подбежал, запыхавшийся, счастливый.
— Спасибо тебе! Если бы не ты, я бы, наверное, завалился. Ты мне помогла.
— Я только слушала, — улыбнулась она. — Ты сам всё сделал.
— Нет, ты не понимаешь... — он запнулся, не зная, как объяснить.
— Понимаю, — сказала она. — Я же психолог. Почти.
Он смотрел на неё и чувствовал, что не хочет уходить.
— Даша, а можно я буду приходить? Ну, просто так. Разговаривать. Ты ведь тут ещё долго?
— Сестра сказала, до конца месяца, — ответила она. — А потом уезжаю, к родителям, на каникулы. Вернусь в сентябре.
— Я буду ждать, — сказал Антон.
— Жди.
Он приходил каждый день. Сидел на лавочке, ел мороженое, болтал с Дашей в перерывах. Они стали друзьями. Настоящими, близкими. А в конце августа, перед её отъездом, он пришёл с букетом ромашек.
— Это тебе, — сказал он. — Спасибо за всё.
— Красивые, — она взяла цветы, понюхала. — Спасибо.
— Даша, — сказал он вдруг. — А давай я тебя поцелую?
Она удивилась.
— С чего вдруг?
— Не знаю. Просто хочется.
Она подумала, потом улыбнулась.
— Давай.
Он поцеловал её прямо у киоска, на глазах у прохожих, которым было всё равно. А им было не всё равно. Им было самое важное в мире.
Через три года они поженились. На свадьбе играл студенческий театр, где Антон уже был звездой, а Даша к тому времени стала дипломированным психологом. Она сидела в первом ряду и смотрела на него, как тогда, на лавочке, — внимательно, серьёзно и с любовью.
А в их квартире, на самом видном месте, стоял тот самый дурацкий колпак из киоска с мороженым. Даша забрала его на память. И каждый раз, проходя мимо, они улыбались.
Потому что это был колпак, под которым началось их счастье.
