взгромоздился Яше на спину, чувствуя себя полным идиотом и одновременно — рыцарем из древней баллады. Глубоко вздохнув, нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок.
Лена открыла дверь и застыла, пытаясь осмыслить эту невероятную картину. В тусклом свете лампочке, на фоне обшарпанной стены Илья, восседающий на белом пони, казался нереальным, словно явившимся из сна. И то, что краска на боках Яши немного потерлась о стены при подъеме и выглядела бутафорской (какой, в сущности, и была), только усиливало это ощущение.
Тишину разрушило фырканье пони, который с хрустом принялся дожевывать яблоко. Она взяла из рук Ильи цветы, втянула их пряный запах и, прикрыв лицо букетом, сползла по косяку, плача и смеясь одновременно.
«Ты что это?» — забеспокоился Илья. — «Всё это глупо, да?» — Он слез со своего «коня» и теперь заботливо нависал над ней, придерживая Яшу за холку. — «Мы, наверное, пойдём». Она протянула ему руку и поднялась прямо в его объятья, уткнулась в плечо и выдохнула:
— Принц... Наконец-то принц. Без дураков.
5. Мотоцикл
Она продала «Хонду» через полгода после того, как завернула дочку на выходе из роддома в розовое одеяльце. Деньги положила на счёт, откуда они ушли на коляску, молочные смеси и бесчисленные пачки памперсов. Что казалось правильным, взрослым решением. Мотоцикл — это ветер и свобода, а ребёнку нужны ответственность и стабильность.
Зверюга Ильи осталась при нём. Видавшая виды «Ямаха» всё ещё стояла в гараже, пыльная и живая — стальная кобылица, готовая нести всадника сквозь бурю и ночь.
Лена думала, что муж остепенится и ночные гонки постепенно перейдут в разряд воспоминаний, станут прошлым — большей частью их общим прошлым. Подобного не случилось. Плотно заняв его настоящее, мотоцикл с проклятым упорством увозил Илью от неё всё дальше. Каждая такая ночь пролегала как новая чёрная трещина, разделяющая её и мужа.
Лена стала бояться ночей. Она теперь плохо спала. Ворочалась, прислушиваясь к тишине спальни, к сопению дочки в соседней комнате, к гулу машин за окном. Иногда этот гул нарастал, захлёбывался мотоциклетным рокотом — и сердце обрывалось, падая куда-то под диафрагму.
Но всё это — чужие кони. Голос его «Ямахи» она хорошо знала. Низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой на разгоне. Когда он проявлялся, выступая из общего звукового фона, заполняя собою двор, она переживала не облегчение, а приступ острой тоски — ведь потом будет новая ночь.
В один из дней, не выдержав, она спрятала ключи от гаража в коробку с новогодними игрушками, а шлем — на антресоль, за старые лыжи. Легла, чувствуя глухое, злое удовлетворение. Среди ночи её разбудила тишина. Она села в кровати, прислушалась. Мужа рядом не было. Лена подошла к окну и в свете фонаря увидела, как он садится в седло, надевает шлем — тот самый, с антресоли — и, отталкиваясь ногами, выруливает со двора. И только оказавшись на улице, запускает двигатель. У него были запасные ключи? Где? Она не помнила. В бардачке машины? В коробке с гаечными ключами?
Это было уже неважно.
Она легла обратно, но даже не пыталась закрыть глаза. Ей хотелось понять, чего она больше боится: услышать тот самый звонок, когда чужой голос позовёт её куда-то приехать — на место происшествия или в больницу, или что мотоцикл однажды увезёт её мужа за грань любви, и тонкая тёплая ниточка, до сих пор связывающая их сердца, навсегда разорвётся… Пока же она поняла только одно — от страха ей не избавиться, он въелся в её жизнь, как чёрная плесень, и нет средства, чтобы его извести. А значит, надо как-то научиться существовать вместе с ним, не рискуя каждый раз рухнуть в этот страх с головой и наделать непоправимых ошибок.
Она будет лежать и ждать, слушая шумы за окном, а не своё глупое сердце, которое так и не научилось биться тихо.
