фрагмент
...В небольшом городке; окрест — лесной плющ, звонец крестов под лазурью ничуть не хуже итальянской, блистающие золотом маковки церквей, из достопримечательностей — усадьба знаменитого Поэта и Дипломата, не измерявшего Россию общим аршином (предмет особого почитания среди местных жителей, не избалованных музейным разнообразием)... Еще: потемневшая лилия круглого периптера на островке в центре искусственного озера, бледная улыбка истлевшего времени, намёк на былое роскошество. Краснокаменные руины княжеского дома — будто окровавленный зияющий оскал. Чеканный силуэт средневекового монастыря на аверсе заката — метки, причалы для морочных духов прошлого. Помню по фотографиям. Живу (жила) здесь не один год, но город, как в песне — словно нарисован мелом на стене... Нарисованы бульвары, реки и мосты... Разноцветные веснушки... Белые банты. Белизна эфемерных бантов и гиперреализм прокопченных до черноты заводов и блочных хрущёвок, с опасно-трескучими, как петарды, старыми проводами. Матом тут не ругаются — на нем думают. Открытые летом окна оглашают улицы отборной пролетарской бранью аборигенов с характерной «х» вместо «г». Чтобы стать своим в доску парнем, здесь нужно родиться. Но понятие свой — для города из мрачных снов, — оксюморон, злая неумная шутка. Когда отец привёз нас сюда, меня все время тошнило, словно пассажира попавшего в шторм корабля. Грязный февральский снег на тротуарах, на обочинах дорог, грязные от небесных осадков троллейбусы. Длинные жёлтые Икарусы — громадные механические гусеницы вместо прелестных рижских желто-красных трамваев (трамваев, бегущих по открыточному городку моей памяти, городку, чей облик словно бы списан с немецкой средневековой гравюры). Здесь же: тот дом, ставший преданьем старины глубокой, — обугленная адская воронка («Lasciate ogni speranza voi ch'entrate» — следовало бы огненно начертать на козырьке подъезда). Души безразличных. Обиталище проституток, наркоманов, пьяниц и всех, всех, всех — жестоко ленивых и жестоко тупых (ссадина в душе — брошенная на произвол судьбы умница-овчарка, умирающая от голода на зимних улицах: мешала ходящей по головам чокнутой семейке из пяти единиц, двое из которых — законченные алкоголики). Когда папа погиб, мы остались одни — в чужом городе, в чужом доме, чужие, всегда чужие.
