Я слушал её дыхание, ровное и упрямое, как всё в ней самой, и думал: может быть, выбор — это самое трудное. Даже труднее памяти.
— Ты не спрашивал, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Никогда не спрашивал.
— Не хотел давить, — тихо ответил я.
— А надо было. — Она повернулась ко мне лицом, глаза всё ещё закрыты, но голос стал яснее. — Или ты думал, что мне так проще? Проще не говорить?
Я не нашёл, что ответить.
— Никому не проще. Просто иногда кажется, что молчание — безопаснее, — продолжила она. — Но я устала от безопасности.
Она немного помолчала, а потом сказала, тихо, почти чужим голосом:
— Это было на работе. Эксперимент. Но в тот раз мы влезли не туда. Я приняла решение... чтобы спасти остальных. Знаешь, такой проклятый выбор. Спасти многих, но пожертвовать одним. Я его сделала, этот выбор. И да, я его любила. Но оставила умирать. Ради остальных. Мне тогда было двадцать семь. Потом долго не хотела жить. И даже сейчас не уверена, хочу ли.
Она замолчала на несколько долгих секунд, прежде чем добавить:
— Он мне верил. А я оставила его там.
Я не перебивал. Правда звучит лучше без комментариев.
— Иногда я думаю, что хотела бы всё забыть. Чтобы не возвращаться туда даже мыслями. А теперь... — она вздохнула устало. — А теперь думаю, что, может быть, мне не нужно прощение. Но тогда я не знаю, что мне нужно.
Она замолчала. Я аккуратно положил руку на её ладонь. Она не убрала её.
— Хорошо, что сказала, — только и произнёс я.
Туман за окном, казалось, слушал и ждал. Но не вмешивался.
А потом всё-таки вмешался.
Я проснулся среди ночи. Не от звука — от тишины, которая стала другой. Она не глушила, а звала. Я поднялся, стараясь не разбудить Аллу, оделся на ходу и вышел во двор.
Там, в глубине улицы, где свет фонарей терялся в молоке, я впервые увидел его по-настоящему.
Высокая фигура, размытая, словно сложенная из слоёв тумана, стояла посреди улицы и смотрела на меня. Без лица, без жестов. Просто ждала.
Я сделал шаг, и он тоже шагнул вперёд. Но не угрожающе, а как человек, который готов выслушать.
— Ты Сивар? — спросил я, хотя знал ответ.
Он не ответил. Но вокруг стало тише, как будто сам город замер, слушая.
Я стоял и думал: чего он ждёт? Чтобы я попросил забыть? Или чтобы я сказал, что помню?
И вдруг понял: он ждёт не решения, а признания.
— Мы не хотим забывать, — сказал я просто. — Даже если будет больно. Это наше.
Фигура чуть наклонила голову, принимая этот выбор. И стала таять, растворяясь в воздухе, пока не осталась просто утренняя сырость и лёгкий сквозняк между домами.
Когда я вернулся домой, Алла не спала.
— Он приходил? — спросила она тихо.
— Да.
— И что?
— Мы остались собой. Я отказался. И за тебя тоже.
Она улыбнулась сквозь усталость и впервые за много ночей уснула спокойно.
Утром туман начал редеть. Не исчез полностью, но отступил, оставив между улицами просветы. Как будто город решил дать нам передышку.
За чаем Алла молчала, потом сказала тихо, не глядя на меня:
— Когда Часовщик рассказывал эту сказку, я думала, что Сивар приходит за тем, чтобы забрать. А теперь понимаю — он просто напоминает. О том, что внутри нас есть вещи, с которыми нельзя жить, делая вид, что их нет.
Я сказал:
— Он не заставляет забывать. Он спрашивает, готовы ли мы жить с этим дальше.
Она кивнула:
— Каждый решает сам. А он — просто держит зеркало, пока мы смотрим.
Мы оба замолчали, и в этой тишине впервые за долгое время не было тяжести.
По дороге в трактир мы встретили Привратника. Он шёл, и с довольным видом хрустел красным яблоком. В левой руке держал такое же, но ещё целое.
— Появились? — сказал я. — А ты переживал.
— Угу, — ответил он. — Медуница. Мои любимые.
