Март — просинец, небо голубое, под снегом уж вода, середина марта, весна удалась ранняя в их северном краю. Крестьяне торопились до весенней распутицы навоз на поля да огороды вывезти. Ещё чуть-чуть, и поля обнажатся — самое время навозить.
Великий пост, через месяц — Пасха.
Крестьянин Царе́ва уезда Тотемской волости деревни Павленцово, Дружина Шихов, возвращался среди дня с поля за навозом, как увидел: на снегу посреди двора лежит сноха его Олёна. Он сразу не понял: «Что это она в неурочный час посреди двора на снегу-то разлеглась?» Потом дошло: «Чёрный недуг, падучая (эпилепсия) у неё, хорошо, что до гола не разделась и далеко не ушла».
Шихов загнал коня во двор, подошёл ближе к снохе. И, не дойдя несколько шагов до неё, понял, что мёртвая. Перекрестился. На шее у Олёны красная полоса, снег под ней тёмный, в руке нож. Повойник сбит, две русые косы беззащитно разметались на снегу, и взгляд притягивали почему-то они, а не красная полоса на шее.
— Господи, беда-то какая!
Хотя что-то такое ждали, последний год был ой какой непростой, молили Господа, чтобы избавил от этой напасти. Избавил.
Что ж, надо звать соседа, Офоньку Осовского, он же был и старостой. Ближний сосед — лучше дальней родни, как известно.
С огорода подошли Марина, жена, и Федька, сын, муж Олёнин.
— Федька, а ты чего с матерью? Я тебя куда посылал?
— Тять, как вой Олёнкин услышал, решил переждать.
— Переждал, — вздохнул Дружина, — беги за Офонасием, сюда зови.
Федька с неохотой пошёл.
Смерти Олёны как-то никто не огорчился, да оно и понятно. Олёна падучей страдала, а с ней страдали и все люди вокруг. Раз в месяц на неё нападало: выла страшно, носилась по избе, выбегала на улицу и бежала незнамо куда, на ходу скидывая с себя одежду. Потом всей деревней её искали, а найдя, заворачивали её, обессиленную, в тулуп, если зима, или в рогожу, если лето, и вели домой.
— Господи, — перекрестилась Марина, — на третью седмицу Великого поста. Грех-то какой. Ой, беда-беда.
— Видно, Богу так угодно, — хмуро сказал Дружина.
Подошли Федька с Офонасием.
— Беда-то какая, — сокрушённо замотал головой Офонасий. — На третью седмицу.
Дружина только безнадёжно махнул рукой.
— Примечай всё, Офонасий, как тут чего. Челобитную напишу царю, отвези воеводе, Христа ради, в съезжую избу (административное здание, в котором помещались канцелярия, архив, тюрьма, канцелярия воеводы), в Тотьму, позовёшь сюда судейку (выборное должностное лицо земской судебной организации) Демьяна Юрьева. Расскажешь, что видел. Ты староста — власть.
— Съезжу, что ж делать? Как у неё нож-то в руке оказался?
— Кто знает? Пойдём в избу, может быть, чего поймём.
В избе, в бабьем куте (пространство между челом печи и стенкой, куда мужчины заходить не могут), на лавке, стоял горшок с водой, лежала репа, частично очищенная и порезанная на куски.
— Репу парить собиралась, — предположил Дружина.
Офонасий, соглашаясь, кивнул.
— Если всё запомнил, то давай Олёнку в подклеть на ледник отнесём. Не на дворе же ей до земского судейки-то лежать.
Тело Олёнки перенесли в подклеть.
— Это … Дружина … А, навоз-то?
— Федька довозит, не бойся.
В Павленцово — шесть дворов, мужики дружные, друг дружке помогают во всём.
В деревне, как и во всей Тотемской волости, а не только в Царе́вом уезде, раскинувшемуся по обе стороны речки Царе́ва, населяли черносошные или тягловые крестьяне. Помещиков над ними не было, земля была их собственная, платили тягло — налог, в пользу царя, другими словами — Российскому государству, деньгами или продуктами, как сборщик назначит. И были они подвержены суду, естественно, только царской администрации, челобитные по всем делам писали на имя царя Михаила Фёдоровича.
Дружина сел писать челобитную царю. Дела о мёртвом теле тем более имел право разбирать только царь через приказ Устюжская четверть, а местные власти могли только исполнять указания из Москвы.
Офонасий пошёл выпрягать лошадь из тележки для навоза, представлявшей собой небольшой ящик на двух колёсах, и впрягать её в розвальни, забрал челобитную у Дружины и уехал в Тотьму к воеводе.
Послали в Заозёрье мальчишку верхами известить Матрёну, мать Олёны, и её отчима Семёна Шкулёва.
Фёдор возил навоз, а мысли его кружились вокруг Олёнки.
Заметил он её во время Святок на обходе. Молодёжь колядовала, объезжали на санях окрестные деревни, чудили, веселились. И вот заехали в Заозёрье к Шкулёвым. Встречали шумную молодёжь Матрёна Шкулёва да дочь её старшая от Филиппа, первого мужа, — Олёна. Олёна в белом летнике, кокошник белый, расшитый речным жемчугом, и узоры голубыми нитями.
Потом Фёдор в ногах у отца валялся, просил женить его на Олёне. Дружина подумал: семья Шкулёвых справная, девка, по слухам, работящая. На Красную горку сыграли свадьбу.
Осенью деревенские девки да молодки вызвали Олёну на величание. Заранее к тому действию подготовились, получилось очень весело. Олёну поставили в середину женского хоровода. Девки и молодки пели песню, величая новую молодку, появившуюся в деревне, называя по отчеству — Олёной свет-Филипьевой. Она же кланялась на четыре стороны и говорила:
—Низко кланяюсь красным девушкам, молодым молодушкам, парням холостеньким, дедушкам, дядюшкам, бабушкам, тетушкам! Сватам и свахам, всем за одним махом! Прошу меня принять к себе, а не принять — отогнать от себя.
Пели песни, величая молодку, шутили, смеялись, Олёна приглянулась деревенским, разошлись с хоровода довольные. А вот Марина, мать Фёдора, сноху почему-то невзлюбила с самого начала.
Утром на двор к Шиховым приехали от тотемского воеводы: судейка Демьян Юрьев, рассыльщики (низший чин воеводской съезжей избы) Ортемий Переляев и Степан Собинин. Тут же во дворе толпились деревенские мужики: сам хозяин — Дружина Шихов, его брат — Осип Шихов, Офонасий Осовской, Семён Фёдоров, Григорий Тарасов и Родион Исаков. Бабы и прочие мужики стояли за тыном.
Судейка важно прошёлся по двору, заглянул в подклеть, бегло осмотрел тело Олёны. Осовской показал ему, где лежало тело, где была кровь на снегу, что в избе видел. Юрьев выслушал Офонасия, после чего стал расспрашивать всех присутствующих, внимательно слушал, качал головой, задавал вопросы.
— Значит, думаете, что сама? — то ли спросил, то ли подвёл итог Демьян Юрьев.
— Сама, сама, — подтвердили мужики.
— Так. Но ведь это никто не видел.
— Ну, а кто? — спросил Офонасий Осовской.
— Кто? Не знаю, — сказал Юрьев. — Будем разбираться.
Он сурово посмотрел на Шихова:
— Со мной поедешь, Дружина Игнатьев сын Шихов.
Потом посмотрел на Марину:
— Собери ему еды дня на три. Не реветь. Воевода во всё разберётся — отпустит, если не виновен. Осовской, на своих санях повезёшь. И ещё кого-то надо.
Он оглядел мужиков.
— Я поеду, — вызвался Осип Шихов.
В съезжей избе разбираться не стали до прихода воеводы. Определили Дружину в чулан, заперли. Шихов постелил на лавку тулуп, им же намереваясь и укрыться, под голову положил мешок с харчами и шапку, снял сапоги, лёг на лавку. Мысли в голове бродили невесёлые.
Олёна ему сразу понравилась, хорошая девушка, рад был за сына, а вот жене, Марине, она не приглянулась. Придираться стала по мелочам всё больше и больше. Вроде как радоваться должна: в избе помощница появилась, не одной ей горшками у печи греметь. А Марина из себя исходила. Север, лён хорошо родится, а лён — это в основном бабья работа. Соседки, конечно, помогают. Лён продать — это деньги. Тягло чем отдавать? Их полотно до Англицкой земли, говорят, доходило. А чему удивляться? Речка Царева впадает в Сухону, Сухона — в Двину, а на Двине стоит Архангельск-город, туда иноземные купцы приезжают. Наши купцы по сёлам да деревням ездят, полотно да пеньку скупают и в Архангельске продают.
Тело Олёны в Тотьму, в съезжую избу, привезли через день тот же Осовской, брат Дружины — Осип, и отчим Олёны — Семён Шкулёв.
Воевода Тотьмы, Меньшой Владимирович Головачёв с судейкой Юрьевым внимательно осмотрели тело Олёны. И в волостной записке, и в тотемском досмотре указали, что горло у Олёнки перерезано, а по рукам, и по ногам, и по хребту — бита.
— Ну, Дружина Игнатьев сын, ты убил сноху свою, Алёну Филипьеву дочь?
Воевода смотрел грозно, но Дружина не испугался, прямо смотрел в глаза Головачёву.
— Господь с тобой, батюшка-воевода, зачем мне её убивать-то?
— Да кто тебя знает? Может, утесняли сноху твою Алёну ты, или сын твой Федька, или жена твоя Марина. А может, обиды ей нанесены какие, притеснения? Или замечена сноха твоя в непотребстве каком, в блуде там или ещё в чём?
— Нет, воевода Меньшой Владимирович, ничего такого не было.
— Может быть, на тебе самом или на брате твоём, или ещё на ком воровство какое имеется, а Алёна донести хотела?
— Какое на нас воровство может быть, батюшка-воевода?
— С ваших мест на Москву шёл воровской
