атаман Мишка Баловнев. Я сам видел на Москве его бунчуки в Ростокино, на правом берегу Яузы (речь идёт о восстании казаков в 1614-15 годах). Может ты да шабры (соседи) твои его подручные?
— Это когда было-то? Семнадцать лет назад? Федька мой тогда совсем маленький был. Мы сами от Баловня пострадали. Семью жены моей, Марины, те воровские люди угнали невесть куда, так и не нашлись. Отцу моему те воры в ухо пороха насыпали да подожгли озорства ради, а мать моя после этого только год и прожила, всё о тяте горевала.
Офонасий Осовской и Осип Шихов закивали головами, мол, так и было.
— Грозный был атаман, — сказал воевода, — а побои на теле у Алёны откуда?
— Так чёрный недуг у неё. Как завоет, и начинает её кидать из стороны в сторону. Жуть! Натыкалась на стол, на лавки. Нож у неё в руках был, потому что репу парить собиралась. Тут недуг на неё напал, вот она и стала о лавки да о стены биться, на двор выскочила, она так всегда делала, и ножом себе случайно по горлу и полоснула.
— Случайно? Так! — Меньшой Владимирович повернулся к Шкулёву, Олёнкиному отчиму: — А скажи, Семён Иванов сын Шкулёв, чёрный недуг за твоей падчерицей давно был?
— Не было у неё чёрного недуга. Я её с малолетства знаю. Отец её, Филип, представился, когда Олёна совсем маленькая была, я тогда на её матери, Матрёне, женился и к ним в семью пришёл. Не было у неё недуга этого. Случился он у неё через год после замужества. Так говорят, сам-то я не видел её одержимой тем недугом. Убили мою девочку, она мне как родная была. Бедная девочка…
У Семёна затряслись губы, из глаз потекли слёзы.
— Так говорят, — задумчиво повторил воевода за Шкулёвым, не обращая внимания на его слёзы, и повернулся к Дружине: — Скажи-ка, Шихов, кто ещё, кроме твоей родни и шабров, может подтвердить, что сноха твоя Алёна страдала чёрным недугом?
— Галактион, игумен Суморина монастыря. Олёна хотела в монахини постричься. Я с моей женой Мариной и Матрёной, матерью Олёны, в этом году, осенью (год начинался с 1-го сентября) водили её в церковь, когда Галактион приезжал туда по нашей просьбе.
— Тогда, Дружина Игнатьев сын, пиши челобитную на имя царя, чтобы он приказал нам допросить игумена Галактиона. Иван, — обратился воевода к дьячку Добрынину, — дай ему бумагу, чернила.
Дружина сел писать челобитную.
— Год нынче сто сороковой (7140 или 1632 от Р.Х.), месяц март, восемнадцатый день, — сказал Головачёв, — и в той челобитной, и в записке твоей, Осовской, поставьте даты как положено, а то написали не пойми чего, не поймёт государь, когда сие писано было.
— Нам год знать без надобности, — сказал Дружина.
— Конечно, зачем вам?
— Долго я тут сидеть под замком буду, Меньшой Владимирович?
— Сколько надо, столько и будешь.
— Это же пока челобитная до Москвы дойдёт, пока там ответят, пока назад, это сколько дней пройдёт? А работать, когда?
— А что работать? Отдохнёшь. Шабры помогут.
— Шабры-то помогут, да как без хозяйского глаза? Тягло кто царю платить будет? Ведь не отменят же.
— На поруки хочешь? А вы возьмёте его на поруки?
Воевода посмотрел на Осовского.
— Возьмём, как не взять?
— Посуди сам, батюшка-воевода, — сказал Осип Шихов, — без хозяина — дом сирота. Их было четверо, стало трое. Как без большака (старший мужчина в крестьянской семье и необязательно по возрасту, хозяин, руководитель)? Федька молод ещё.
— Ладно, отпущу на поруки. Иван, — Головачёв обратился к Добрынину, — составь поручительство. А ты, Афанасий, подпишешь у всех большаков в своём Павлецово и мне сюда привезёшь, тогда и отпущу Дружину. Но смотри, староста, если что — не помилую. Всей деревней в бега не подадитесь, подадитесь — найду.
— Да что мы без понятия, Меньшой Владимирович? — сказал Осовской. — Сама это Олёна, разберётесь.
— Разберёмся.
Ехали в Павлецово вдвоём Офонасий с Семёном.
— Полоротый у нас воевода, — заметил Осовской, — вишь, как говорит: Алёна, Афанасий.
— В Москве они все так говорят, Офонасий. Как так получилось, что на Олёнку через год после замужества чёрный недуг напал?
— Через Марину, — ответил Осовской, — к сыну её заревновала, придиралась. А Федька сдуру на сторону матери встал, а ведь ему с женой жить-то. Сильно он Олёну ударил, ой сильно. Олёна, она, конечно, поперечная, неуступчивая, но бить-то зачем? И Дружина тоже хорош, не мог с двумя бабами справиться.
В тот день Олёна с Мариной разругались не на шутку. Марина, в слезах, попросила защиты у сына. Она стояла в бабьем куте, вытирала кончиком фартука слёзы. Олёна повернулась к мужу, руки в боки, выговаривала все обиды на свекровь. Фёдор и половины не понял, что жена ему говорит, ярость его охватила, и он, не соображая, что делает, стукнул кулаком её со всей силы. Олёна спиной и головой ударилась о печь, а падая, ещё раз головой о пол и потеряла сознание.
Олёна очнулась, застонала, помотала головой, с трудом поднялась, опираясь о печь. Юбка сзади у неё тёмная, тяжёлая, мокрая. Фёдор ничего не понял, а Марина всё поняла и с ужасом глядела на сноху.
— Что же ты наделал, Феденька? — промолвила Марина. — Быстро беги за Офонасьехой.
Сама же взяла Олёну под руку, повела в бабий кут на лавку, уложила, задёрнула занавеску, отделяющую кут от остальной избы.
— Ой, Олёнушка, как же так? Ложись, полежи, милая. Федька, чего стоишь? Беги!
Долго потом деревенские бабы, а не только Осовская, толпились за занавеской около Олёны. Сама она лежала на лавке бледная, безучастная ко всему.
— Ничего, молодушка, не кручинься, — сказала Офонасьеха, — всякое бывает, срок у тебя небольшой, будут у вас ещё детки.
А уходя, прощаясь, глядя на Фёдора, произнесла:
— А ты, Федька, дурак. Разве так можно?
Сутки лежала Олёна, не трогали её, дали немного отдохнуть. Потом Марина сказала:
— Хватит лежать, сношенька, работу делать надо, не одной же мне крутиться.
— Голова болит сильно, матушка, — пожаловалась Олёна.
— Голова пройдёт, а домашнюю работу делать не переделать.
Голова болела, тошнота подступала к горлу, в глазах двоилось, но пришлось вставать. Голова болела долго, больше месяца, так долго, что Олёна привыкла к боли. Только чудится ей стало всякое: то шевелиться кто-то под лавкой, то тень страшная мелькает от одного тёмного угла к другому. И голоса, ей кажется, что ей кто-то что-то шепчет, слов не разобрать, но страшно. И звуки. То шаги за избой и в избе, то скребётся кто-то, то скрипит, шуршит, стонет жалостно. Страшно.
Домашние ничего не замечали.
Как-то ночью Олёна проснулась от того, что почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она открыла глаза и увидела в темноте зверя о двух ногах, мохнатого, шерсть красная, синевой отдаёт, на руках у него когти, во рту — клыки, а глаза, как уголья, адским пламенем блещут. Захотела Олёна закричать, да не смогла, а зверь навалился на неё всей тяжестью и стал с ней блудное дело вершить. Олёна лежит под ним и пошевелиться не может, тело, как свинцом налилось. Сделал зверь своё дело и исчез, как будто его и не было. «Чёрт это был», — поняла Олёна. А Фёдор ничего не заметил, что чёрт с женой его творил. Низ живота заболел у Олёны страшно, хоть криком кричи.
Утром Олёна в избе одна была, еду готовила. Вдруг выскочил из подпечья прекрасный обнажённый юноша, только синий весь, а за ним второй, третий, четвёртый. Стали они бросать Олёну из угла в угол, с полатей на печку и обратно. Издала Олёна жуткий вопль и кинулась прочь из избы. Она бежит, а черти за ней, за одежду хватают, она одежду с себя скидывает, а нечистые от неё всё никак отстать не могут.
Многие в деревне Олёнкин жуткий вопль слышали. Нашли её по раскиданной одежде в лесу обессиленную на поляне полностью обнажённую. Завернул Фёдор её в свой армяк от посторонних глаз и так довёл до дома, уложил на лавку. Озноб её сильно бил, укутали Олёну потеплей, святой водой окропили, успокоилась, уснула.
Стало такое повторятся каждый месяц в любое время дня или ночи. Всей деревне страшно было. А каково Шиховым?
В съезжей избе воевода Меньшой Владимирович Головачёв направлял рассыльщика Ортёма Переляева в повальный обыск. То есть поездить по окрестным деревням, привести крестьян и других сословий людей к крестному целованию (клятве) и спросить не замечены ли Шиховы в каком воровстве, а если замечены, то в каком? Как сей Олёнки смерть случилась: свёкр ли Дружина Шихов убил, или жена его Марина, или сын их Фёдор, а Олёне муж? Если сама резалась, то какие обиды и утеснения ей нанесены и кем? Может, изветы (уведомления) на Олёнку есть, если есть, то какие и на что?
— В Павлецово у шабров Шиховых поспрошай, убоятся, чай, крестного целования, не соврут. Но верней подальше спросить, ехать тебе, Артём, за две версты, за три от Павлецово, а то и за десять.
— Исполним, Меньшой Владимирович.
В голубом небе играло весеннее солнце, блестели на дороге лужи. Весна. Ортём Переляев качался в седле и думал об Олёне, что не радоваться ей весне и детишек ей не родить. Сколько сей молодке-то было? Лет восемнадцать? Короткая жизнь.
Слухи-то про Олёнкин недуг широко по округе разошлись. Ортём Переляев ездил по округе и собирал их. Что только не говорили.
В деревне Чучково крестьянин Иван Пантелеев очень уж
