возмущался:
— Сгубили молодку ни за что. Разве можно бабу кулаком бить со всей силы? Она тебе не ровня. Что ты за мужик такой, если с бабой справиться не можешь? Словесно не унял, съездил легонько по мягкому месту, что пониже спины, вожжами или кнутом, и будет с неё, должна понять, что ты тут хозяин. А то кулаком!
— Так поперёк большухи тоже не дело, — влезла в разговор Ульяна, жена Ивана.
— Так какая Марина большуха после этого, если с одной молодкой справиться не смогла? А если бы их было пять, как у тебя, Уля? Три снохи, две дочери — справляешься же. Уступила бы Марина снохе, пусть командовала бы.
— Значит, били Олёну Шихову? — уточнил Ортём.
— Да как били? — сказал Иван. — Ударил её Федька один раз, но сильно.
— После этого весь ужас и начался, — добавила Ульяна.
— А в каком непотребстве, блуде там, замечена не была? — спросил Переляев.
— Нет, такого не было, — ответил Пантелеев.
— Но сама утверждала, — сказала Ульяна, — что с чёртом живёт.
— Голову ей Федька повредил, вот и молола, что не след.
В деревне Миньково крестьянин Третьяк Калинин утверждал:
— Это когда её крестили, поп пьяный был, и половину святого крещения не исполнил. Вот к Олёнке черти и прицепились.
— Откуда знаешь? — с недоверием спросил Переляев.
— Бабы баяли.
— Бабы? Бабы, они всё знают, только сами не видали. Так воевода пусть и напишет царю, что, мол, бабы баяли …
— Ну уж это я не знаю, что там воевода царю напишет, — обиделся Третьяк, — а так бают.
Поп Василий Тимофеев сказал по обыску, что в Царевской волости недавно и Олёнку, Шихову сноху, не знает, и как её смерть случилась, не ведает.
— Знаю только, что в церковь ходила постоянно и, даже, бают, что хотела постриг принять. Но то до меня всё.
— А демоны её всё одно одолевали. Не помогло.
— Всё в руках божьих.
— Всё в руках божьих. Может так быть, батюшка, что из-за пьяного попа, что чин святого крещения только до половины исполнил, в Олёнку нечистый дух и вселился? — спросил Переляев.
— Что поп пьяный был, то не беда, благодать божья через него всё одно проходит, пока его сана не лишат за грехи его. А вот что чин святого крещения не исполнил до конца, то худо. Только кто об этом знает?
— Бабы баяли.
— Бабы весь чин знают? Нет, священник так затвердил любой чин в уме своём, что будь он хоть какой: пьяный или во сне, а исполнит до конца и полностью. В это я не верю, что чин до конца не исполнил. Об этом могут доподлинно знать Спаситель наш, его Пречистая матерь, да святые угодники и более никто.
Прошла Пасха, Олёну схоронили на Радуницу, как раз на сороковой день от её кончины. На следующий день после небольших поминок, Дружина хлебал из миски тюрю: квас с покрошенным туда луком и яйцом для сытости. Марина и Фёдор ели хлеб, запивая его водой.
— Что это с вами? — удивился Дружина.
— Епитимью отец Василий наложил. На сорок дней на хлеб и воду, и ещё «Отче наш» читать семь раз утром и семь раз вечером. И «Богородице Дево, радуйся» так же. И по сорок поклонов утром и вечером. А Исусову молитву без перерыва.
— А я заодно с ним, сыночка поддержать, — сказала Марина, — одному тяжко такую епитимью держать.
Дружина в изумлении застыл с ложкой у рта.
— Постой, постой, — сказал он, отложив ложку, — это ты, что ли, Олёну-то? То-то я гляжу, что отец Василий отпел её и схоронил не как самоубийцу.
— Ты, отец, много-то не болтай, — сказала Марина, — как схоронили, так и схоронили, отцу Василию видней.
Она перекрестилась на иконы, а за ней и Фёдор.
В тот день, 15 марта, Олёна собралась парить репу: налила в горшок немного воды и стала чистить её и разрезать на куски. И тут выскочил нечистый дух из подпечья — мохнатый, когтистый, глаза горят. Схватил Олёну за руку и как швырнёт о стенку, и стал её бросать то на печку, то на стену. Олёна орала не своим голосом, вырвалась из лап нечистого и выскочила в ужасе на улицу.
Марина как раз в это время накладывала навоз на скотном дворе, услышав вопли снохи, крестясь, покатила тачку на огород, стремясь, как можно быстрей покинуть двор. Олёна пятилась спиной, как будто от кого-то убегала, размахивала ножом и орала неистово. Непонятно, как так получилось, что Марина в охапку поймала сноху, наложила свою ладонь поверх кисти Олёны, сжимавшую нож, и провела ей молодки по горлу. Та сразу обмякла, закатила глаза, Марина осторожно положила её на снег и покатила тачку на огород, непрерывно крестясь. У калитки столкнулась с сыном. У Федьки округлились глаза от ужаса.
— Мама, ты, ты …
— Грешна, Фе́дюшка, бес попутал. Никому не говори.
По окончании исповеди, отец Василий наложил епитимью на обоих.
Олёнка давно с мужем в одной постели не спала, спала на сундуке у окошка. В тот поздний вечер, осенью, когда все уснули, навалился чёрт на неё для блудного дела, и поняла она, что понесла от него. Схватил Олёнку чёрт и потащил куда-то, а в утробе её чертенята бесились и грызли её изнутри. Кричала Олёнка страшным голосом. Чёрт схватил её и швырнул в омут, от удара родила она, выскочили из её утробы шесть чертенят, и пропали они в глубине омута. А из глубины явились взрослые бесы и стали мучить Олёнку, вопрошать, чтобы отреклась она от веры Христовой и стала бы с ними. Олёнка молчала. Не добившись от Олёны ничего, бесы умчались в глубину. Появилась девка с распущенными волосами, она отёрла раны Олёны, и сказала, что зовут её Ярилица, что мать её отреклась от неё при рождении и отдала бесам, а если Олёна не хочет с ними остаться, то пусть не ест и не пьёт у них ничего, и не отвечает им. А она, Ярилица, научит Олёнку десяти именам тех бесов, и пусть она их запомнит, а когда дома будет, скажет свёкру, а тот их запишет и передаст попу, поп же прочтёт их в алтаре, и бесы отстанут, и читает, пусть, сорок дней.
И только запомнила Олёна имена чертей, как явились они, и принесли яства и питие всякое, и Олёнку этим стали подчивать, а она отказывалась. Ярилица просила их отпустить пленницу домой, попрощаться со своими, после чего она вернётся к ним. Черти послушались и выкинули Олёнку на берег омута, где и нашли её деревенские. Была она в одной нижней юбке. Фёдор укрыл её тулупом и повёл домой. Холодно, осень к зиме идёт.
Утром Олёна сказала Дружине имена бесов, чтобы он их записал и отнёс попу. Дружина так и сделал, да преставился поп вскоре.
Горевала Олёна и увидела во сне жену святолепную, которая пришла к ней и сказала: «Я же нарицаюсь Пресвятая Мария, родившая плотию Иисуса Христа, Творца моего и Бога. Демоны же тебя мучили оттого, что поп пьян тебя крестил и половины святого крещения не исполнил. И единственное для тебя спасение — это стать невестою Христовой. Проси мать свою и свёкра своего, чтобы игумена Галактиона просили постричь тебя».
После Троицы из Москвы пришло разрешение на допрос игумена Тотемского Суморина монастыря Галактиона. Воевода Головачёв с рассыльщиком Степаном Собининым и дьячком Иваном Добрыниным поехал в монастырь.
— Да, помню сию молодку, — спокойно сказал игумен Галактион, — приезжал к ней по просьбе её свёкра для пострижения в монастырь. Была с Олёной мать её Матрёна и Дружина с женой Мариной. Вопрошал сию Олёну: «Чего хочешь постричься, а с мужем жить не хочешь?» И та Олёна отвечала, что с мужем ей жить нельзя, что держит её чёрный недуг, а живёт она с нечистым духом — с чёртом. Постричь её в черницы было никак нельзя.
— По досмотру получается, что начало положил Федька, Дружинкин сын и жена его Марина, — сказал Меньшой Владимирович.
— В Сыскной приказ отправляем? — спросил Иван Добрынин.
— Нет, погоди. Тут дело государственное.
— Что же тут государственного, Меньшой Владимирович? — удивился Добрынин.
— Мне доктор Бальцер, из немецких земель, что, царя лечит, сказывал, что не может человек сам себе вред нанести, если у него голова не работает, если в бессознательном состоянии.
— И что?
— А то, что царевича Дмитрия на самом деле убили, а не сам он себя ножом пырнул. Хотели Борису Фёдоровичу напакостить. Годунов тогда к власти рвался, сильный царь оказался, только не повезло ему. А сын его, Фёдор, ещё и умён, вот его и убили. Началась чехарда. А кого поставили? Не князя Пожарского — Рюриковича, а слабовольного Мишу Романова. Сидит на троне, ножками болтает. Матушка его, инокиня Марфа, всё управляла, преставилась она в прошлом году, царства ей небесного. Вот ближним боярам раздолье. Слабый царь. Вот на что он любил Марью Хлопову, жениться на ней хотел. А матушка не позволила. Вроде как ты царь, топни ножкой и женись на ком хочешь. Ан нет. Зачем же царю напоминать, что, если бы царевича Дмитрия не убили, не быть бы ему на престоле.
— Так Годунов же убил.
— Годунов ли? Вот и надо, Иван, составить грамоту так, чтобы там, в Москве, подумали, это сама Алёна себя зарезала.
От царя и великого князя Михайла Федоровича всеа Русии на Тотьму воеводе нашему Меньшому Володимеровичю Головачову
[b]Писал еси к нам, что в нынешнем во 140-м году марта в 16 день на Тотьме в Съезжей избе перед тобой, воеводою, положил Царевские волости крестьянин Офонко Осовской записку. А в
