Истинные знатоки напиваются еще с завтрака. Голова, остывшая, точно белый колобок луны, всасывает горный ручей водки. Ах, милый пьяница с кубком, стиснутым кумачовой кожистой рукой, ты, знаю, сотворишь небывалое кушанье, коль не помешает человек из Порлока, и когда-нибудь, стоя у стены в ожидании расстрела, ты вновь узришь, как черные души снежинок в танце падают в пахнущий горячим хлебом мешок рта. Что же порождает кладку осмысленных периодов и глав – текст, проще говоря? Я спросил о том рубиновую даму и припомнил, как однажды Л., молодой, но искусный в сочинительстве владелец рваных, словно мягкие щупальца костра, усов и бородки, услыхав этот вопрос, по-попугайски повернул голову, уколол меня дробинами зрачков и прогортанил: «Слова, Андрей Рогволдыч. Одинокие, собранные в гигантские списки. Цепочки ДНК. Разбросанные, несвязанные. Они, понимаете ли, пухнут, зреют и свиваются в химерические единства. Правда, для этого потребен хороший рассол». Я попенял тогда Л., дескать, не пренебрегайте фабулой, юноша. «А вы, мой дорогой Корф, прямо-таки трепещете перед сюжетной изобретательностью, вроде толстяка-поклонника нежной девы, заранее признавшего победу мускулистого соперника». О да, я, действительно, грузноватый, чуть прогорклый мужчина потертых лет, мучимый снами, сработанными, чаще всего, в тонах каломели, где только приедешь к сумрачному морю, а вечером уже неотвратимо-паучьи ждет обратный поезд (где-то, не для меня, истекает золотым маслом сомнамбулический Кадат), и опытность советует менять кофейные метафоры на чайные; впрочем, я млею от тех и других, как салонные художники – от сардониксовых рабынь на невольничьих рынках Востока. Пора мне, наконец, уяснить, что вернейший путь обнажения – сокрытие, а лучший метод письма – умолчание. Намедни четыре слога были подсказаны именем Генделя, и я тщетно пытался воссоздать слово по ритму, строго запретив себе обращение к справочникам. Яйцо снеслось к полудню – «сарабанда». И мне вскочило на ум, что высшая слава музыки – обдуманная сдавленность и обрубленность, разрываемая краткими, редкими мгновениями воспарения, будто тяжкий дракон выплывает на воздушную охоту. Как-то осенью мы с моею зазнобою стояли на мосту над Москвой-рекой, огромный сизый ветер, сурово лаская, трепал и полоскал ее волосы. Мы рассуждали о метафизической географии. Я рассказал о доценте, ведшем философский семинар во времена моего студенчества, он был свято убежден, что Балканы – средоточие косного и шершавого зла, вздутый, поросший густым лесом лобок над светлым фаллосом Эллады. Радужки твоих глаз, подумал я, звенят, как бутылка, вмерзшая в твердый снег, а к ночи меня ждала расшифровка пасхалки гагатового солнца, умопостигаемо явившегося в облачной прорехе над зубчатостью Москвы – ужин в номере под вертящийся винил с Вертинским. Люди суть прокрастинаторы: смерти, ибо жизнь есть не что иное, как отсрочка. Полдень, лысое темя суток, час безраздельной власти Пана. Я, резонер-натурфилософ, улучив момент, шепну тебе, возлюбленная: стихии земли сопутствует печаль, в запахе грейпфрута, например, она ответственна за угловатость – лишь элемент огня способен окрасить ландшафт радостью, гневом, сердцебиением. Налей мне рому, женщина. «Куба, любовь моя, остров зари багровой»...
