Утро было бледное, с мягким, бесцветным светом. В таком свете все предметы в комнате казались не своими: шкаф казался больше, чем обычно, зеркало отражало не столько вещи, сколько их усталость, а старые часы на стене не отсчитывали время, а как будто осторожно отмеряли чью-то жизнь. При этой мысли Наталья Сергеевна вздрогнула. Она проснулась рано, хотя вставать ей было незачем. Лежала, глядя в потолок, и испытывала то тяжелое ощущение, которое приходит без видимой причины.
Ей было сорок восемь лет. Возраст, в котором уже не скажешь о себе молодая —, но и старость еще кажется где-то далеко, куда еще надо дойти. И, однако же душа ее в то утро была не зрелой и не старой — она была опустевшей.
Вчера еще Наталья Сергеевна думала, что причина — это усталость, одиночество, однообразие дней. Но нынешним утром ей представилось с мучительной ясностью, что дело, может быть, не в одиночестве, усталости, а какой-то внутренней неудовлетворенности, в ощущении потерянности, что ли.
Она поднялась, накинула старую шерстяную кофту и пошла на кухню. Вода в чайнике долго не закипала. За окном двор был пуст, только на мокрой скамье сидел серый голубь, нахохлившийся, как мелкий чиновник над бумагами.
Как то, глядя так же в окно, она подумала, что воскресные дворы похожи на театральные сцены после окончания спектакля: декорации стоят, а актеры ушли. Тогда это сравнение показалось Наталье Сергеевне забавным, теперь — верным.
Она налила себе чаю и села у окна. На стекле, в самом углу, обосновалась тонкая трещина, похожая на веточку папоротника. Эта трещина появилась два года назад, после сильного мороза. Наталья Сергеевна все собиралась заменить стекло, но так и не собралась.
Вообще многое в ее жизни существовало в том странном и томительном промежутке между “надо бы” и “когда-нибудь”: разобрать письма, выбросить платье, которое она уже не носила, поехать к сестре, начать серьезно учить английский, больше гулять, меньше бояться. Из этих несделанных дел и сложилась, пожалуй, та полутень, которая в последние годы словно сопровождала ее по комнатам.
На буфете стояла небольшая фарфоровая фигурка — женщина в синем платье, с зонтиком. Безделица, купленная когда-то в Ялте, в ту пору, когда ей было двадцать четыре и будущее представлялось не темной улицей, а широкой дорогой, по которой уже слышны ее счастливые шаги.
Она посмотрела на фигурку — и, как это иногда случается в дни душевной расслабленности, один предмет, ничем, казалось бы, не особенный, распахнул перед нею целую вереницу лет.
Прошлое встало перед ней ярко, как просматриваемый фильм: ялтинский август, жаркий, сладкий, насквозь соленый. Мать тогда еще была жива, смеялся и шутил отец, и сама она ходила легко, как будто ноги не касались земли.
Там же был и Дмитрий — высокий, неловкий, с привычкой вдруг умолкать посреди фразы и смотреть в сторону моря так, словно оно говорило ему что-то, чего не слышали другие. Он любил ее, это было ясно всем, кроме, может быть, ее самой.
С ним Наташу познакомила сестра, влюбленная в Дмитрия. Захваченная восторженными рассказами старшей сестры о Диме, они его называли так, говоря о нем, Наташа, тоже не на шутку увлеклась и стала как бы соперницей сестры. Дима же явно отдавал предпочтение ей. Неужели по причине, что сестра старше ее на десять лет?
Увлеклась, пройдет. Дима же был старше Наташи на восемь лет. Она тогда думала, что у нее вся жизнь впереди, много встреч, много возможностей, а принять любовь Дмитрия значило поставить точку там, где ей виделось только многоточие. Да к тому же — и влюбленная сестра.
Она отказала ему мягко, почти ласково. Отказала, уверенная, что этим не разрушает ничьей судьбы.
Дмитрий уехал, через несколько лет женился, мать заболела и умерла, отец быстро состарился и тоже ушел. Сама она однажды чуть было не вышла замуж — не по любви, а по тому смешанному чувству жалости, доверия и душевной усталости, которое люди часто принимают за привязанность, — однако и этому не суждено было случиться.
Сестра вышла замуж, у нее трое детей, два мальчика и девочка. Однако, Наталья Сергеевна чувствовала тень отчуждения. Сестра и через годы таила на нее обиду. Почему? В любом случае, ее любовь оказалась бы безответной. И все же Наталья Сергеевна до сих пор переживала, чувствуя свою вину. Ведь, если бы не она, у сестры с Димой могло сложиться. Могло ли?
Она иногда думала: существует ли у человека судьба, как некая заранее начертанная линия? Или судьба — это всего лишь набор перепутанных линий из случайностей, который потом, оглянувшись, мы принимаем за рисунок?
Но были минуты, особенно в такие тихие, осенние воскресенья, когда ей казалось: нет, не случайность. Все решается гораздо раньше, чем мы произносим слова и делаем шаги. Неужели? Так как же тогда свобода выбора? Неужели мифические Мойры все решают, ткут ткань судьбы?
Можно упереться рогом в идею: я в эту идею верю! И дальше ни с места и точка. Надо шире смотреть на вещи, не зацикливаться на себе самой.
Она сидела, грея ладони о чашку, и ей вспомнился один странный сон, который повторялся у нее с детства. Будто идет она по длинному коридору с множеством дверей, и за каждой дверью — ее собственная жизнь, но немного иная. За одной — она врач, как и случилось с ней, за другой — жена Дмитрия, за третьей — уезжает в другой город, за четвертой — рожает сына, за пятой — пишет книгу, которую втайне мечтала написать в двадцать лет. И вот она идет, знает, что может открыть любую дверь, но вместо этого доходит до конца коридора, где находится маленькая, неприметная дверца, почти чуланная, и почему-то открывает именно ее.
Внутри — узкая комната, стол, лампа, одинокое кресло. И, просыпаясь, она каждый раз испытывала не ужас, а ту безнадежную покорность, с какой принимают приговор, вынесенный не судом, а собственной тихой покорностью.
Чай остыл. Где-то наверху стукнула форточка. Дом жил своей многоэтажной, разрозненной жизнью: кто-то чистил картофель, кто-то включил радио, кто-то на балконе громко кричал в телефон. И вдруг Наталье Сергеевне почудилось, что в этом воскресном утре есть нечто более глубокое, чем обычная тишина, — словно дом слушает не жильцов, а время.
Она встала и пошла в комнату, где стоял старый комод. В верхнем ящике хранились письма, фотографии, театральные программки, мелкие бумажные реликвии, от которых рассудок советует избавиться, а сердце не позволяет.
Она давно не открывала этого ящика. Теперь же, будто повинуясь не своему решению, а чьему-то тихому указанию, вынула связку писем, перетянутую выцветшей лентой. Письма от подруги. Она после восьмого класса уехала в Новгород учиться в музыкальном училище. Как Наташа тосковала, каждый приезд подруги — праздник! А письма, вот они, все до единого. Придет время, она их перечитает. А подруга? У нее свои заботы, ей не до школьной дружбы. Даже перестала поздравлять с днем рождения. Наталья Сергеевна пыталась: писала, поздравляла, кричала в пустоту, — что с тобой? Почему не отвечаешь? Поняла: у подруги своя жизнь и просто на неё, Наташу, не хватает ни сил, ни времени.
Бумага пахла пылью и чуть-чуть — сыростью прошлого. Среди писем были каке-то записки, непонятно зачем хранимые, отцовские поздравления с днем рождения, открытка от другой, институтской подруги, которую она не видела двадцать лет.
И вдруг — письмо Дмитрия. Она узнала его сразу по неровному, чуть наклонному почерку. Письмо было короткое, написанное уже после ее отказа. Ничего особенного: несколько фраз о том, что он уезжает, что благодарен ей за честность, что, вероятно, время все расставит по местам. Но одна строка, когда-то прочитанная бегло, теперь ожгла ее:
Человеку редко дается судьба в готовом виде, чаще ему дается только сердце и надо слышать его.
За окном, сквозь стекло с трещиной-папоротником, медленно шел снег, первый в этом году, тяжелый, редкий, мокрыми хлопьями.
И тут случилось нечто, о чем трудно рассказать так, чтобы не показаться смешной. А между тем в жизни всякого, кто прожил достаточно долго, бывают минуты, когда смешное и таинственное стоят так близко друг к другу, что разделить их невозможно.
Ей показалось, что комната чуть изменилась. Не предметами — они оставались на месте, — а самой своей плотностью, своим воздухом. Как если бы тонкая завеса между нынешним днем и всеми прожитыми днями вдруг сделалась прозрачнее.
Часы на стене не то замедлились, не то, напротив, пошли удивительно скоро, снег за окном перестал падать и как будто завис. Даже лицо ее самой в темном зеркале напротив было не вполне ее лицом, а лицом той молодой женщины, которой она давно уже перестала быть и которая, однако, никуда не делась.
И в этом зыбком, полусонном состоянии Наталья Сергеевна увидела — или вообразила, что увидела, — как в зеркале за ее плечом одна за другой проступают те двери из давнего сна. И возле каждой — тень женщины, похожей на нее, но иной.
Одна смеялась, другая держала ребенка, третья стояла на палубе корабля, четвертая шла по незнакомому городу, пятая писала за столом у окна. И страннее всего было не то, что все эти жизни могли бы быть ее, а то, что ни одна из этих женщин не казалась счастливой вполне. Тогда она вдруг поняла с почти обидной простотой: судьба не в том, какую дверь открываешь, а в том, — с чем входишь.
Потом зеркало снов — стало обычным, снег вновь посыпался, часы показывали положенное время. Воскресенье входило в ту свою тихую пору, когда кажется, что день уже кончается, хотя на часах едва полдень.
Держа в руках письмо Дмитрия, она вдруг подумала: быть может, идти вперед следует не потому, что впереди обязательно ждет что-то необыкновенное, а потому, что сама жизнь — есть самое ценное и настоящее. В одиночестве легко не только понять, но и ощутить пребывание в своей, только для нее отпущенной жизни.
Наталья Сергеевна поднялась. В комнате было прохладно. Она подошла к шкафу, достала пальто, шарф, перчатки. Сама не зная зачем, положила в сумку старую тетрадь в темно-зеленом переплете — ту самую, в которую когда-то пыталась записывать свои рассказы и заметки.
Последняя запись в ней была сделана двенадцать лет назад: обрывок фразы о женщине, опоздавшей на поезд собственной молодости. Тогда ей казалось, что это начало большого романа, который ей грезился с юношеских лет.
Потом заботы, смерть отца, работа, болезни, однообразие… Теперь она открыла тетрадь, прочла эти слова и не улыбнулась, как ожидала, а бережно провела пальцем по бумаге.
Через четверть часа она уже шла по улице. Снег ложился на рукава, на ресницы, на серые шапки прохожих.
[b]В воскресном
