1878 год. Швейцария.
Женевское озеро, недалеко от Лозанны.
Молодая русская пара живет здесь с марта. Купленный ими домик о двух этажах, с террасой и верандой, стоит на дальнем краю деревушки, на отшибе, почти на самом берегу. Местным жителям эта пара кажется странной – живут они очень тихо и как будто даже отдельно. То есть целыми днями существуют каждый сам по себе. И только по вечерам, до самой темноты молча сидят на веранде в плетеных креслах и смотрят на озеро, на горы, на закат…
Почти каждое утро Monsieur встает очень рано, порой до восхода солнца и поднимается в горы. Есть там недалеко высокая скала, на вершине которой только несколько низкорослых и кривых сосенок растут. Вот на этой скале часто он встречает восход солнца. Видевшие его в эти моменты утверждают, что стоит он неспокойно, часто машет руками, будто разговаривает с кем-то. А может быть, стихи читает – эти русские вообще очень сентиментальны, особенно по отношению к природе.
Потом Monsieur идет пешком в соседнюю деревушку, до которой почти час пути. Но там, на почте есть телеграф. И каждое утро от получаса до двух получает и отправляет телеграммы. Уходит с целым ворохом бумажных лент, на которых только ему понятные известия.
Вернувшись, непременно идет купаться и лишь после купания завтракает. После завтрака закрывается в кабинете, изучает свои «серпантины» и выходит уже к обеду. Нанятая кухарка утверждает, что супруги почти всегда завтракают и обедают отдельно и в разное время, встречаются уже ближе к вечеру. И все как-то тихо, почти без слов.
Да… Madame он зовет Sonya.
Так вот, madame Sonya, встает гораздо позже, берет этюдник, краски или книгу и уходит в другую сторону, в сторону водопадов. Пишет озеро или читает книги.
Что до контактов с местными жителями, то кроме «oui» и «non» от них редко что можно услышать. Впрочем, никого это не смущает – не хотят люди общаться, ну и пусть их… хотят люди жить в одиночестве, их дело. В конце концов, это их жизнь.
Никуда не выезжают и никого не принимают.
Вот только сегодня, ближе к вечеру, спрашивал monsieur Fatiunina приехавший в дилижансе уже немолодой русский. Сюртучок на нем старенький, с дороги запыленный, саквояж в руках – весь багаж. На французском изъяснялся крайне плохо, на немецком того хуже, но все же был понят, и направлен в нужную сторону.
К черту работу…
Проба… проба пера.
Проба для… никуда.
Пришедшее из ниоткуда, и явно, так явно не мое. Чьи слова тогда лезут и просятся на бумагу? Не все ли равно. Азм есмь…
Прогулки
Моя душа во мне не одна. Их много, этих душ. Больших, маленьких, всяких.
Я четко помню момент, когда я впустил их в себя, всю эту шумную и беспокойную толпу, в кампании которых и провел последующие вечности - с ними, немедленно уютно расположившимися у меня внутри и затеявшими бесконечные и не вполне понятные мне игрища…
У меня… где? Я так и не смог четко определить это. Пусть будет в Душе, хотя, конечно, этот термин не слишком претендует даже на роль существительного. Достаточно странно осознать уже то, что ты уже не один. Еще более забавно обнаружить вдруг, что суммарная воля остальных душ и душечек внутри тебя, существенно превосходит твою. Стоит на секунду поддаться, расслабиться, дать им возможность покорить тебя - и они берут контроль над твоим телом. Исходя из того, что их много. Ты есть, но есть и они. Их много. Каждому из них дана равная доля власти над тем, что когда-то было только твоим телом. И теперь ты способен управлять им лишь в отведенных на это пределах. Четко отмерянных и измеренных пределах – «от» и «до». Потому временами чувствуешь себя в нем только гостем.
Итак... Помню...
Помню Соню, отбросившую мольберт и вытолкавшую меня за дверь.
Помню нежный поток света, ветерок янтарного, персикового, золотого сияния, окутывавшего ее лик, помню мучительный миг нехватки слов, чтобы выразить, описать всю ее красоту... И помню…
Помню угол дома. Дальше меня практически нет. Есть все это внутреннее множество - «мы». И «нам» - весело.
Дети на углу дома обсуждают, как кричит ворона. Пытаются повторить. Я… который, просто «я», прошел бы мимо. Hо «нам», есть дело до всего в мире. «Нам» есть дело до этого дома, до этого угла на нем, до этих детей, до вороны, в конце концов. И «мы» тоже начинаем каркать, издаем крики, предположительно принадлежащие вон той птице, что сидит на карнизе и с удивлением наблюдает за этой веселой кутерьмой внизу.
И еще одно удивленное лицо, в окне, прямо под вороной – лицо Сони.
«Вот уж не думала, что…»
«Мы» усиленно машем крыльями - полами распахнутого пальто, так что лошадь испуганно шарахается и слышен окрик извозчика – «Полегче, барин! Понесет ведь…».
И тут «мы» слышим звук. И понимаем, что даже помимо «нас» в этом теле еще кто-то есть. Кто-то, чья сущность одновременно находится в нас и - где-то извне. Где-то там, куда она твердо намеревается привести «нас», вопреки всем обстоятельствам. Место, куда нам всем нужно всенепременно попасть. В мире разлито достаточно примет, путеводных нитей к этому сказочному месту. Они сокрыты буквально во всем.
В отражении солнечного лучика в луже под ногами.
В бликах света и тени на лицах у прохожих.
В трещинках, бегущих по ближайшему фасаду дома.
Иные пути. Другие Страны.
Океаны. Острова.
Где?..
Соня выпархивает, наконец, из дома.
Как самая главная примета и путеводная нить...
Крик кошки. Помню...
Помню разрушенный дом на Мясницкой. Помню крики населяющих его духов, бессильных покинуть рушащиеся стены, их боль и отчаяние, их глаза и руки, их открытые в безмолвном крике рты в разводах побелки, омываемой капелью мартовской оттепели на оголенных бесстыдно-рыжих кирпичах.
Потом… потом, ничего не помню… и снова…
Конка.
С Соней едем на конке.
С «нами»… и вместе с Соней, которая тоже «мы»… и непонятно, кому веселей…
И искренне непонятно, отчего у всех окружающих не вызывает такой же радости вид, Театральной площади. Афиша на тумбе «Без вины вино…», и дальше за поворотом угаданное «…ватые», повергают нас в истерически-невозможное состояние, мы шокируем пассажиров конки, но не в силах справиться с раскатами хохота, покидаем ее. Идем куда-то. В никуда.
О! Вот теперь все становится особенно важным. Появляется потребность чувствовать боль. Соня ждет нашего малыша и стоит ей поморщиться, я испытываю резкую боль внизу живота… непостижимо, но так реально. Это «мы» ждем…
Вот «мы» опять с Соней и снова нам весело.
Заходим к «Елисееву». И сразу включаемся в дискуссию. Продавец мороженого неосторожно обмолвился - «Оно внутри мягкое и нежное».
«Чудовищно, не правда ли»?
Мы очертя голову бросаемся восстанавливать справедливость. Странно, но факт - количество доводов в пользу того, что внутри у мороженого все по-другому, повергает в «священный ужас» не только нянек с детьми, что сидят за столиками, но и нас самих. А потому, сняв шляпу и откланявшись, мы с неприличным хохотом спешим выскочить на Тверскую.
Внутри меня есть острова. Есть водопады. Есть горы и водовороты, есть даже облака, а внутри них - ангелы. Спирали, россыпи бриллиантовых звезд... и самая, самая – Сонечка!
У «Филиппова» пьем кофе с пирожными. О чем-то говорим. Мы окружены народом, а потому несем невероятную чушь, что-то именно щебечем, упиваясь самым чудесным фактом того, что легкокрылые птицы-слова столь нетерпеливо рождаются у нас на языке и, сорвавшись, улетают в чудесный и огромный мир…
Какие глупости! Я больше не могу сидеть на месте.
«Куда ты? Разве здесь плохо? Здесь тоже весело»!
«Не могу сидеть на месте».
Мы идем и поем. Не знаю слов песни, но подпеваю во все горло.
Перила ласкают руку. Что это за люди? Почему я курю?
Мы стоим посреди стройки новой церкви на Басманной. Строители отдыхают, а я долго объясняю им, что все это строение - глупость и уродство. Мы почти не спорим. Все доводы основаны на том, что раз люди на это жертвуют – значит, им это нужно…
- Далековато забрались, Глеб Павлович, далековато, едва нашел. Разрешите представиться…
Глеб вышел на веранду и нехотя протянул руку гостю, появление которого его не очень удивило.
- Представляться не нужно. Наслышан. Э… Прохор Петрович, не так ли? Главная ищейка Тверской части. Прошу прощения, следователь по делам.
- Немало удивлен осведомленности вашей, Глеб Павлович. До этого момента мы, кажется, не встречались. Несколько лет назад покойный Иван Иванович с вами имел дело-с. А я только год на этом поприще…
- Так уж и дело? А в прочем… может и дело… дело по роковому несчастью, которое обрушилось на меня в то время. Ну, так это все в прошлом, два года уж минуло. Что же мы стоим? Вы же с дороги. Не угодно будет пройти, привести себя в порядок? Купальня рядом, можно в озеро погрузиться, потом обед. Я прикажу подавать через полчаса.
- А где ваша несравненная супруга, Софья Григорьевна? Я сочувствую ей, да и вам тоже. Тоже вот несчастье…
- Гуляет. Не скоро… часа через два-три будет. Да… ребенок и двух дней не прожил.
- Понимаю-с переживание матери. Ну, да еще все впереди – молодые, поди, еще… как же без потомства.
- Как Богу будет угодно. Только врачи московские и здешние говорят, что не будет у нее больше…
- Сочувствую… так, куда прикажете пройти? Я вас долго обременять не буду, может сегодня к вечеру и дальше в путь.
- Стоило через всю Европу тащиться, только для того, чтобы со мной встретиться на несколько часов?
- А я, так сказать, не по службе к вам завернул - сам по себе. Из любопытства. Европы посмотреть захотелось, не бывал-с. Вот, после вас в Париж махну. Компанию не составите?
[justify]- Нет уж, увольте… 