- А там глядишь, и притянуть по закону можно будет? Так что ли? Но и мы не лыком шиты – университет хотя и не закончил, но…
- Да я же и говорю – умны вы больно, куда мне с вами тягаться. Так… бес попутал.
Прохор Петрович, вздохнул виновато, поднялся с кресла и, выглянув в окно, засуетился
- Да и впрямь дождем пахнет. Надо бы мне поскорее до дилижанса добраться. Разрешите откланяться.
- Не смею задерживать.
- Благодарствую за хлеб-соль и откланиваюсь. Мое почтение Софье Григорьевне. Уж вы передайте. Надеюсь, что мы еще с вами, Глеб Павлович, встретимся.
- Земля кругла.
- Не провожайте.
- Прощайте.
Глеб вышел с Прохором Петровичем на террасу. Долго смотрел, как его непрошенный гость семенил по дорожке, опасливо поглядывая на набегающие со стороны озера тяжелые облака. Потом медленно вернулся в кабинет.
В кабинете у окна, спиной к нему стояла Софья
- Соня? Ты давно здесь? Я не слышал, когда ты пришла.
- Давно. И я все слышала.
- Как тогда тебе этот тип показался?
- Скажи, Глеб… все так на самом деле и было?
- Что бы ты, любимая, хотела услышать?
- Правду.
Ах, как захотелось вдруг Глебу в это самое мгновение увидеть себя со стороны. И это ему отчасти даже и удалось. Краем глаза увидел себя в стеклянной дверце книжного шкафа. Прислонившегося спиной к дверному косяку, скрестившего на груди руки и слегка наклонившего к плечу голову. На одно мгновение промелькнула мысль «зачем я здесь? Разве этого я хотел?». Но тут же, в той же стеклянной дверце, у себя за спиной увидел и того, другого. Он всегда появлялся неожиданно и в самый неподходящий момент…
«Как мы с ним похожи. Он и одет теперь также как я. Можно сказать, близнецы. Все отличие – он волосом светел… впрочем, ничего удивительного, верно так и должно тому быть…».
- Правду… какую правду? Еще немного и я, кажется, сам поверю во весь этот вздор, который мне пришлось услышать за эти два года. Я поверю в то, что не только присутствовал при убиении, но и сам… сам все это проделывал. Какую правду ты хочешь знать?
- Ну, прямо Чарльд Гарольд, не иначе. Расскажи ей, где ты был тогда. Так будет лучше. Да не вздрагивай, она меня не видит и не слышит. – Он прошел бесшумно по кабинету и сел на краешек дивана. - Я могу присесть на диван? Впрочем, я уже сел. Утомился сегодня что-то. Вот и теперь… приходится за тобой… как бы это сказать… хм… Прохор Петрович-то минут этак через двадцать вместе с дилижансом в пропасть покатится. Не станет больше Прохора Петровича, вот ведь беда какая. Остальные только испугом да царапинами обойдутся, а вот он… не будет больше тебя беспокоить.
- Нет! – невольно вырвалось у Глеба.
- Что, нет? – Только теперь Софья повернулась к нему.
Выглядит она гораздо лучше, чем приехала сюда несколько месяцев назад. Правда, похудела немного, да сохранилась некоторая бледность, только все это уже ничего – время лечит душевные раны.
- Глеб, я чувствую, что в твоем молчании кроется какая-то страшная тайна. Почему ты мне ничего не хочешь говорить?
- Соня, мне сегодня нужно ехать в Москву. Алексей телеграфировал, что старик мой третьего дня Богу душу отдал. На похороны не успеваю, но засвидетельствовать должен… исполнить… вступить в права…
- Я с тобой. Мне уже гораздо лучше. Только… скажи… скажи, ты действительно… способствовал смерти?
- Хорошо. Проведем осень на Волге. Я покажу тебе одну сгоревшую от молнии старую березу. Я видел, как она горела. А за минуту перед тем, я сам был под этим деревом и…
- Ты мне не ответил.
- Соня… меня тогда там не было. Этого довольно.
Ангел поднялся с дивана, потянулся.
- Да-с, умеешь ты создать интригу на пустом месте. Такого туману напустил. Только все равно когда-нибудь всплывет. А старика… я имею в виду гостя недавнего, жалко – срок его еще не вышел. Хотя… сам виноват, не следовало ему совать нос, куда не следует…
Все, засиделся я. До встречи. Тебе же советую – сегодня не езжай, да и завтра тоже… А сейчас, лучше подойди да приголубь жену. Самый что ни на есть момент… ах, ты… столько там страсти накопилось, ты еще такого и не испытывал. Хм, завидую. А то я вижу, что ты на баб местных начал заглядывать, даже старуху кухарку уже без неприязни воспринимаешь. Оно и понятно – траур трауром, а… да что мне тебя учить, пора бы и закончить поститься. Кстати, выгляни в окно, гроза мимо прошла, даже краем не задела – хороший знак. А все же раньше третьего дня и не думай…
И еще… я тут мельком на твою «пробу, пробу» взглянул… мудрено, не по современному, но кто его знает… главное, с чувством. Свежо, молодо. Так сказать «из глубины скорби к радости жизни» или как там, у Бетховена в «Оде к радости»? Хвалю.
Из дневника Глеба Фатюнина.
13 сентября. На Волге.
Двадцать седьмой год только пошел, а мысли о смерти посещают все чаще и чаще. И не по вечерам, когда очередной день подходит к концу и тоже умирает, но более всего по утру. Проснусь и первая мысль – зачем живу? Для чего? Странно, казалось бы - ожидалось, что здесь, в имении что-то должно возродиться из памяти детства, дарующее новые силы. Но не случилось, не произошло. Кресты унылые на кладбище не вызывают ничего. Мать не знаю, отца не любил. Последние десять лет почти и не вспоминал.
Дождь, грязь непролазная. А тут еще и холера, мрут целыми деревнями. Тоска. Какая тоска во всем. Слоняемся по дому с утра до вечера, и, кажется, скоро возненавидим друг друга. Соня стала очень раздражительна. Я тоже не нахожу себе места, скорее бы в Москву.
Писать пробовал – бросил… мутно все.
Постоянно перемалываю в голове мысль. Тогда… тогда я мог стоять за деревом. Хотел я стоять тогда за деревом. Вот в чем вся штука. А может, и действительно стоял. По крайней мере, Он-то уж точно там находился. Так ведь не признается. Тоже стал саркастичен донельзя.
Застрелиться что ли? Просто так, из любопытства. Или назло Ему… что почти одно и тоже.
