Весь день чувствовала знакомый зуд – опять хочется писать. Своё. Всё остальное не в счёт.
Но надо было попридержать коней, чтобы закончить одно дело, на что потратила целую неделю своей драгоценной жизни. И надо же, справилась с задачей и с чувством исполненного долга провалилась в получасовой дневной сон. К пробуждению меня ждали деньги с припиской: “За счёт долга”. Приметы нового времени. Я неделю корпела над чужим текстом – одна, без свидетелей, уж тем более, без помощников и посредников. С какого перепугу должна с кем-то делиться? Они у меня долго не задержатся. Конвейерное производство собственных книг требует больше денег, чем времени. Когда Почта России просит больше, чем типография, приходится крутиться, как безумная белка от отходняка. У кого-то отходняк длится целую неделю. Это не смертельно, но никому не советую. Ах, да, с этим надо завязывать – цензура бдит. Пришла книжка с рассказами Мураками, которую я пропустила. Список прочитанных книг, который не обновлялся уж сколько лет, в студию! На обложке восклицательный знак в качестве предупреждающего. Харуки – это вам не Рю, но и ему досталось. Сзади наклеили записочку о вреде, сами догадайтесь, чего, да так намертво, что век не отклеится. Щупальца до всех доберутся, даже в могиле не скроешься от всевидящего ока. Так вот, отходняк от акта сопротивления, ведь водка и мат в качестве протеста. Хотела сегодня доползти до места преступления (не моего!), заодно и пса выгулять, да гололёд не дал нам выйти за периметр. Ногу сломаю – пинаться будет нечем, руку – с голоду умру. Потому придётся протестующему отходить в гордом одиночестве. Будем считать, что у него одиночный пикет. Что смешно, человек протестует против самого себя, ибо он и всё остальное – это одно и то же. Как говорится, “мы говорим Ленин, подразумеваем партия, говорим партия подразумеваем Ленин”.
Сама запуталась, заметая собственные следы. Вот закончу с делами насущными, сяду и напишу сказку. Хотя бы о стойком оловянном солдатике-2. Других вариантов не вижу. Или кустарный хоррор, типа, “Лайт-ад”. Полслова цензура не пропустит. Фонтан идей и всё мимо. Если про чужой одиночный пикет писать, по головке не погладят. Человек в кои-то веки решил отличиться, выразить своё несогласие своему родному большинству, а об этом никто не узнает. Зря что ли водку пьёт?! Может, потому пьёт, что пинком калитку в Историю хочет открыть. Цензура велит пьянство описывать в сугубо негативном ключе, осуждаючи. Если я это сделаю, назовут дискредитацией. Но это не дискредитация большинства, это мой реверанс, идеальный прогиб – жест доброй воли в виде кустарно изготовленной индивидуальной калитки. Кстати, всё жду, что мне сделают конуру и короба для цветов, ведь весну не отменили, как погодное явление. Оттепель наступит по расписанию, даже если это кому-то не по душе. Вместе с книжками Мураками, семенами цветов пришли и вишнёвого цвета калоши. Хотела оранжевые, потом передумала, вдруг цвет этот отменят. Слово-то не наше. Ярко-жёлтый больше похожий на красный. Калоши в наших реалиях – это вещь. Можно переобуваться на ходу, сходу, не глядя. Пока только в валенках, иначе кранты. Я по тонкому льду скользила без проблем только в своих мемуарах. На деле провалиться под лёд нереально, если только стойким оловянным солдатиком головой вниз по своей воле. Твою мать, опять не о том. На эту тему даже религия не велит шутить.
Кстати, кое-что о религии. “Мы отстали от жизни на 2000 лет из-за религий. Мы бы не тратили тысячелетия на бесконечные споры о том, сколько есть богов, можно ли смотреть в телескоп или считать, что Земля крутится. Мы бы не сжигали людей за то, что они правильно отнеслись в своей природе и сознанию. Мы бы не запрещали вскрытия правды, не прятали знания, не уничтожали библиотеки, не сжигали рукописи, не объявляли ересью всё, что не укладывается в одну книгу и то, что невозможно контролировать. Мы бы не потеряли сотни поколений умов, которые не убивали, либо заставляли писать комментарии к священным текстам вместо того, чтобы экспериментировать”. Тут до меня стало доходить, что текст подозрительно походит на искусственный. Религия придумана была, чтобы не боялись – нам страшно, но мы не боимся. Но потом что-то пошло не так, и её стали использовать, чтобы боялись. Если все перестанут вдруг бояться, весь миропорядок обрушится. Хотя он уже рушится, что никакой религией уже не остановить.
Раз это как бы мемуары, кое-что из махрового прошлого. Была у нас дома старая книжка – песенник. Мурадели.
“Пусть несётся весть –
Будут степи цвесть!
Партия велела –
Комсомол ответил: “Есть”” (“Едем мы, друзья”, Иодковский, Мурадели).
Так, мы едем, едем и никак никуда не приедем. Будем считать, что это никакой не пикет. Просто партия велела, а партиец ответил: “Есть!”. Ещё один стойкий оловянный солдатик утопил своё горе в стакане. Он горе не так топит, вернее, горе его не в нём самом, а в его окружении. Но как донести сию мысль до солдатика с мандатиком, если доползти до пункта назначения не смогла?
Будем считать, что у него одиночный пикет. Что смешно, человек протестует против самого себя, ибо он и всё остальное – это одно и то же. Как говорится, “мы говорим Ленин, подразумеваем партия, говорим партия подразумеваем Ленин”.
