прутиках пойманную рыбешку. До него долетал запах дыма и цветущих трав. Состояние умиротворения наполняло его до краев. Как давно он так не отдыхал. Немного задремал… и успел таки увидеть тот странный сон. Глеб даже во сне отметил, что не видел его уже лет двадцать, а то и более.
«Голова летит куда-то отрезанная от тела колесами паровоза. Успевает голова в коротком полете увидеть самую малость – пустую бутылку с надписью «Клинское» да кусок неба, опутанный тонкими нитями... Дальше вспышка… как обычно…».
Глеб проснулся окончательно. Солнце садилось, мальчишек на лугу уже не было, утки тоже отправились в деревню на ночлег.
Вечером, когда все старики угомонились, Глеб зашел в умывальную комнату и долго орудовал ножницами и бритвой. После бритья еще раз внимательно осмотрел свое лицо в зеркале.
Что это? В ставших уже привычными седых волосах головы, справа вдруг отчетливо мелькнули несколько черных волос.
Эта новость привела Глеба в смятение, и он долго, с удивлением рассматривал эти появившиеся свидетельства давно минувшей молодости. «Неужели это очередная шутка Ангела? Если это так, то это… то это просто отвратительно.
Или… что-то все же не так? Я попросил немного времени, чтобы… чтобы немного привести в порядок, разложить по полочкам свое прошлое. Черт, на кой мне это понадобилось? Да, признаюсь, я просто хотел еще немного пожить, совсем немного. Что в этом плохого? Зачем мне эта призрачная надежда на то, что жизнь продолжается. И не просто продолжается, а… страшно подумать… я начинаю молодеть, но это почему-то не доставляет мне радости».
Глеб лбом уперся в зеркало и долго так стоял в оцепенении.
Из этого оцепенения его вывел звон колокола из деревенской церквушки. Еле слышимый, но все же отчетливый. Глеб оторвался от зеркала и прошел по коридору на крыльцо. На крыльце стояла нянечка в платочке, смотрела в темноту звездной ночи и мелко крестилась.
- Что это, Степановна? – Глеб не узнал своего голоса, до того он был хриплым. Даже пришлось откашляться. – Что за звон?
Нянечка испуганно вздрогнула и оглянулась. Еще больше она удивилась, увидев Глеба.
- Батюшки, бороду-то куды девал?.. Совсем стал…
- Каким? Каким стал? Страшным, что ли?
- Жаних да и только. Не спится? Вон и дохтур наш тоже по скверу в темноте бродит.
- Степановна, а что за звон в деревне? На пожар не похоже. Праздник нынче какой?
- Какой уж тут праздник - последнюю всеношную в церкви служат. Завтра ломать начнут.
- Зачем?
- Ой, и не спрашивай, батюшка. Говорят, что Бога нет, а потому и церкви не нужны. Этта… только как же без Бога, как же без креста-то жить? Сумлеваюсь я…
Из темноты сквера точно приведение в белом халате появился Марк Соломонович.
- Степановна, от тебя твой бог никуда не денется, а вот в третьей палате, Брагина с Разумовской свечи жгут, пойди, присмотри. Не ровен час, подожгут чего. Да иди уж, иди. Ночная дежурная на месте должна быть.
- Да все там в порядке, спят все давно… этта… ну, кто в церкву не пошел.
- Вот-вот… никакого соблюдения… Ступай.
Степановна хотела было что-то возразить, но только глубоко вздохнула, еще раз незаметно перекрестилась в темноту и ушла. Марк Соломонович тяжело поднялся по ступенькам крыльца, достал из серебряного портсигара папиросу и закурил.
- Да-с, Глеб Павлович… да-с… - покачался на носках и добавил - Вот так… что делается, что делается…
К чему это относилось? То ли к прощальному по религии колокольному звону, то ли к не соблюдению дисциплины среди пациентов. А может и к тому и другому
- … зря это вы бороду-то сбрили, несерьезно как-то, солидности никакой не стало. Мальчишество какое-то на склоне лет.
- Не ворчите Марк Соломонович, рано вам в старые ворчуны перебираться. Лучше дайте закурить.
- Не дам из принципа… - но все же раскрыл портсигар – Хотя, если разобраться, когда терять уже нечего… курите, хм… на здоровье, травитесь.
Колокол, наконец, замолчал, и от реки потянуло сыростью. Глеб с Марком Соломоновичем долго еще ждали чего-то, прислушиваясь к тишине. Первым не выдержал Марк Соломонович. Поежился от ночной прохлады и тихо, почти шепотом произнес.
- Что-то все не так идет. Не того ждал от революции, не того. «Цель оправдывает средства»? Очень сомневаюсь в этом… тезисе.
- Это вы о «единственной слезинке ребеночка»?
- Да… и об этом тоже. Очень хочется надеяться, что все это временные явления.
- Думается, что до существенных перемен к лучшему, нам с вами не доведется дожить.
- Это вы, Глеб Павлович, о социализме? Извините, дорогой мой, я не хочу об этом даже и думать. А если вы о свободе личности, о нравственной, духовной свободе, то у человека, если он только сам не захочет, эти свободы отобрать невозможно. Будет ли он при этом жить в скотской коммуне, без церкви и веры или на необитаемом острове. По своей сути человек свободен. Если он только сознательно не отдает эту свою свободу…
- А вы, Марк Соломонович, свободен?
- В каком-то смысле… в каком-то смысле. Мне только, как старому еврею, очень грустно.
- Марк Соломонович… - Глеб аккуратно загасил окурок и, не видя в темноте урны, зажал в кулаке – я, пожалуй, уйду из богадельни. Не хочу здесь помирать. Уж лучше где-нибудь под забором. Простора хочу, воздуха. Дороги без конца.
- Значит, по стопам Льва Николаевича решили – по Руси великой пройтись? Мне вот все равно, где закопают. А, впрочем, смотрите сами. Жаль, конечно - поговорить станет не с кем. А может, все-таки останетесь? Чего понапрасну ноги топтать-то? По-моему, не важно, что нас окружает и что творится в мире. Главное, что в нас самих… в душе простор искать надо. Я так думаю.
***
Из письма Глеба Фатюнина
30 апреля 1891 года. Киото. Япония
[i]«…Милая моя, я скоро возненавижу К.В.(по-видимому, Цесарский. Авт.). Вместо того чтобы заниматься своими делами, меня с нетерпением ждут в Порт-Артуре, я вынужден сопровождать цесаревича в его поездке. Свита у Н.А. и греческого принца Джорджа, большая. Вокруг толкаются всякие подозрительного вида шпики или охрана, поди, разберись. В чем заключается моя миссия, я до сих пор до конца так и не понял. Следить и докладывать о похождениях будущего наследника престола, достаточно доброхотов. Но я не привык задавать вопросы, а потому делаю вид, что тоже что-то из себя представляю, а потому запоминаю подробности. Но вчера Его Величество случай и… еще этот… ты догадываешься, кто… помог мне некоторым образом предотвращению покушения на будущего царя. Так что ты первая и единственная узнаешь, что твой супруг способен не только на финансовые, но и на героические поступки. Я не хочу об этом докладывать К.В., тем более, что в случившейся кутерме, я остался совершенно в стороне.
В Киото прибыли 27-го. В тот же вечер, следуя за цесаревицем, посетил Джион - квартал чайных домиков в Киото, где сотни гейш заполняют его улочки. Японская экзотика, углубиться в которую я себе, постоянно помня о тебе, не смог. Японская эротика - утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах... Заканчивается чайная церемония... Все дальнейшее остается тайной... Для меня, по крайней мере. Моя и, надеюсь, твоя фантазия сможет восполнить ее. Как только я смогу тебя обнять, я попытаюсь эти фантазии, как я их понимаю, реализовать…
Так что в полночь я уже был в гостинице. Комната в гостинице, хоть и сделанная в европейском стиле, все же крайне неудобная. Цесаревич, подозреваю, после бессонной ночи, отдыхал целый день. А я бродил по узким улочкам и маленьким рыночкам – искал тебе и Сонечке подарки.
Это случилось вчера.
Из Киото отправились на джен-рикшах – по-другому здесь передвигаться просто невозможно из-за узких и тесных улиц в небольшой город Отсу. В Отсу поехали в дом маленького, кругленького губернатора. У него в доме, совершенно европейском, был устроен базар, где каждый из нас должен был разориться на какую-нибудь мелочь. Я купил маленькую статуэтку, которая странным образом похожа на губернатора, и тоже, как и он может долго кивать головой. Тебе, я думаю, понравится. А Джордж купил довольно толстую бамбуковую палку, сослужившую через час великую службу. После завтрака собрались в обратный путь. Выехали на джен-рикшах, впереди был цесаревич, за ним Джордж, потом я. И только повернули налево в узкую улицу с толпами по обеим сторонам. В это время я увидел, что какой-то страшного вида полицейский, выхватил свою саблю и ударил цесаревича по правой стороне головы, над ухом и замахнулся еще раз. Цесаревич как-то визгливо крикнул: «Что, что тебе?». Выпрыгнул через джен-рикшу на мостовую и бросился бежать по улице, придерживая рукой кровь, брызнувшую из раны. Он хотел, вероятно, скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны. Я и Джордж на секунду оторопели и тоже оставили наших джен-рикшей. Джордж побежал за этим полицейским, я тоже, по пути схватив бамбуковую палку Джорджа. Мне удалось передать Джорджу эту палку, когда он почти догнал полицейского. Джордж одним ударом палки повалил мерзавца. Когда цесаревич вернулся, зажимая рукой рану на голове, наши джен-рикши и несколько полицейских уже тащили того сумасшедшего полицейского за ноги. Один из них хватил его же саблей по шее. Из свиты, очевидно, никто не мог помочь, так как они ехали длинной вереницей, даже принц Ари Сугава, ехавший четвертым за мной, ничего не видел. Рамбах (доктор) сделал первую перевязку Н.А., остановил кровь. Все-таки японцы, удивительный народ. Большинство становилось на колени и поднимало руки в знак сожаления. Представляю себе это происшествие, скажем, где-нибудь… в Хлынове или Скотопригоньевске. Только бы причитали и… ладно, не буду хаять своих.
Вот такая история случилась. Я сразу же отошел в сторону и убедительно просил Джорджа, с которым сошелся накоротке за время этого приключения, мою фамилию нигде не упоминать.
Я очень надеюсь, что К.В. позволит мне оставить свиту, как только мы переберемся на материк. Мои дела стоят и требуют моего присутствия.
Целую много раз тебя и мою маленькую принцессу! Твой Глеб.
P.S. Не успел отправить письмо, как получил приказ следовать с Н.А. по Сибири до Санкт-Петербурга. Так что, очень надеюсь, и к концу мая рассчитываю обнять и расцеловать вас,
