8.
14 мая 1896 года, Москва
Зазвенели колоколами кремлевские соборы. Молодой царь и белокурая красавица царица вошли в Успенский собор. Стих колокольный звон, и замолчала запруженная людьми древняя площадь. Церемония священного коронования. Королевская Европа и весь остальной мир съехались на коронацию русского самодержца. Наступил великий миг - Государь принял корону из рук митрополита и возложил ее на свою голову.
Митрополит загудел
- Благочестивый Самодержавнейший Великий Государь, император Всероссийский! Видимое и вещественное главы твоей украшение - явный образ есть - яко тебя, главу всероссийского народа, венчает невидимо Царь славы Христос благословением своим благостным, утверждая тебе владычественную и верховную власть над людьми своими.
Горят свечи... херувимское пение... и духота неимоверная.
Глеб огляделся. Стоял он в плотной толпе по правой стороне Успенского собора, среди приглашенных на коронование молодого царя. Конечно же, не в первых рядах, но и не в последних. Впереди, блестя мундирами и звездами, теснятся князья, министры, тайные и статские советники. Рядом и позади банкиры, крупные промышленники. Напротив, через проход иностранные гости, послы.
Анна на коронование не пошла, сославшись на нездоровье. Действительно, она покашливала - всю эту зиму, пришлось прожить в северной столице, климат которой для слабых легких не лучшее место. Врачи посоветовали весной перебираться в Крым. «Вот и Сонечку тоже обязательно нужно к морю вывезти. А самому… - Глеб разглядел стоявшего рядом с генерал-губернатором Москвы князем Сергеем Александровичем, Цесарского, теперь уже обер-полицмейстера Москвы, и поморщился - ...этот клещ так просто не отпустит».
Нет, такого еще не было! Чтобы при таком стечении народа появлялся Этот. Глеб, от неожиданности сильно вздрогнул, чем привел в легкое замешательство двух ближайших своих соседей, предпринимателей Рябушинского и Морозова. А Александр Григорьевич Урусов, стоявший позади его, даже попробовал поддержать его.
- Глеб, с тобой…
- Ну-ну, не вздрагивай, не вздрагивай как, я не знаю кто.
- Как лошадь что ли?
Глеб обернулся и кивком головы показал Александру, что все в порядке, душно только…
- Если тебе нравится такое сравнение. Пусть будет так. Да, как лошадь.
- Ты являешься в собор? Мне казалось…
- А почему я не могу явить себя в церкви? Или ты все же воспринимаешь меня как нечто, принадлежащее к иному «приходу»? К отверженным ангелам? Ну, так это величайшая глупость, которая тебе не к лицу.
- Это не важно, что я думаю. Что тебе нужно от меня? Нельзя ли позднее? Скажем, завтра на Ходынском поле? Я и туда приглашен.
- Вот именно поэтому я и здесь. Хочу предупредить, не рекомендую тебе появляться там?
- Это почему же?
- Гуляние на крови ожидается. Много невинной крови прольется там. Нехорошо будет по трупам гулять. Князю-губернатору в науку пойдет, да и полицмейстеру перепадет, а тебе там ни к чему… Не вздумай никого предупреждать, только врагов наживешь. Во-первых, не поверят, а после, не дай Бог, еще и обвинять будут в кликушестве. А это на карьере аукнется, как ты должен понимать.
- Это все?
- Какой ты быстрый. Я с тобой после Испании, почитай, не встречался, а ты шикаешь на меня, гонишь, как какую собаку шелудивую. Ты, я смотрю, за эти годы много чего натворил – вот и дочь у тебя растет, и концессионером крупным стал и, смотрю вот, банк мечтаешь в Москве открыть. Но не это меня интересует…
- Что еще? Только быстро, скоро выход царя на площадь.
- Мне интересно, что ты здесь-то делаешь, в соборе? Эта церемония… неужели это так для тебя важно? С каких пор ты из почти социалиста стал приверженцем монархии? Не узнаю. Когда произошли такие перемены? Я что-то не понимаю. Как же твои принципы, духовные запросы. Все эти разговоры о светлом будущем России, свободной от оков рабства… и прочего? А может, деньги глаза застят? Так и это все пустое, проходящее.
- Это не более чем проявление лояльности. Не более.
- И потом… все эти «поручения» вон от того борова? Если тяготит, только моргни, можно ему пристроить бомбочку под кровать. Теперь это даже модно.
- Не надо!
- Тогда, не кажется тебе, что это не совсем благородно, мягко говоря, для души незаурядной? Как при этом самочувствие агента, шпиона, провокатора… и… ну, и прочие подобные определения твоих «поручений»? По ночам спишь спокойно? Или же сумел убедить себя, что все делаешь во славу России? Исключительно, из патриотического долга?
- А вот это тебя совсем не касается.
- Еще как касается! Я, если ты еще не забыл, твой Ангел и несу определенную ответственность…
- Перед кем?
- Ну, вот опять. Какая тебе разница, перед кем? Достаточно тебе знать, что ты мой подопечный и я, в меру своих способностей, должен опекать, охранять, предупреждать… и, в конце концов, я могу себе позволить хоть иногда требовать отчета…
- Не можешь меня теперь оставить? Убраться не можешь?
- Что, боишься, что вот эти, что рядом с тобою, могут заприметить твою странность… ну, эти твои… «лошадиные» подергивания? Так кто сейчас без странностей? За каждым здесь присутствующим, включая уже коронованного царя, столько всего странного… Я мог бы тебе порассказать, но боюсь, что лики святых, что здесь намалеваны, слезами изойдут, наводнение в Москве может случиться.
- Не надо!
- Как хочешь. Да мне, пожалуй, пора. Вон уж царь с царицей с трона встают, вон хоры изготовились, сейчас Осанну взвоют. Не люблю я этого. Шутовство во всем этом одно, фарисейство. Фарисейство и гнилость. Будь здоров. А на гуляние завтра не ходи! Даже скажу больше – сегодня царь короновался, а завтрашний день станет началом его конца… да и не только его. Посмотри, Цесарский тебя глазами ищет. Чую я, что тебя ждет дальняя дорога. Опять от семьи вдалеке и надолго. Разве что с собой возьмешь? Решай сам. Так и быть – еще последний совет. Александра Григорьевичу скоро нужна будет замена. Не жилец он… не знаю, несчастный случай или еще что случиться. Не знаю – не в моей компетенции.
***
По случаю именин Полины, шестнадцатилетней дочери Александра Григорьевича, собрались на загородной даче в Коломенском. Гостей было немного, в основном все свои, если не считать молодежи с соседних дач.
Утром прошла гроза, но к обеду все просохло, накрыли на большой веранде стол, за который можно было усадить человек двадцать пять, и еще оставалось место для танцев. Для детей отдельно накрыли стол в беседке. Было шумно, весело.
Поленька в длинном белом платьице, краснела от многочисленных поздравлений и часто тайком бросала взгляд из-под темных ресниц на Глеба, о котором много слышала от отца, но после возвращения Глеба не видела ни разу. И всякий раз, когда Глеб ловил на себе ее взгляд, он чувствовал легкое волнение. Это его самого забавляло. Он осторожно оглядывался на Анну, не заметила ли она в нем этого волнения. Но Анна, кажется, была больше поглощена наблюдением за собственной дочерью. Их Сонечка среди детей в беседке, болтала не умолкая, много смеялась, затевала игры за столом и вообще постоянно находилась в центре внимания.
После обеда устроили небольшой концерт. Полина действительно очень не дурно играла на рояле. Сегодня она была явно в ударе, и Глеб чувствовал, что звуки рапсодии Брамса звучали именно для него и только для него. Потом играли еще несколько молодых людей, консерваторских знакомых Полины. Получилось все просто замечательно.
Когда уже начало темнеть, молодежь разбрелась по саду, из кустов то здесь, то там раздавался смех. Взрослые же, в гостиной составили партии в преферанс. Глеб сидел лицом к окну и несколько раз замечал, что в темноте веранды несколько раз мелькало белое платье Полины. Он был рассеян и вскоре, извинившись, отложил карты и встал из-за стола. Немного побродил по дому, закурил папиросу и вышел на веранду.
Он давно догадался, что эта еще почти девочка ждет его. И он не ошибся.
Она сидела на перилах, прижимая к груди веточку только что сорванной сирени. Глеб подошел и встал рядом. Полина замерла, и, кажется, даже перестала дышать. Глеб выдержал большую паузу.
- Полина, - начал он почти шепотом, заговорщески – вы следите за мной, я заметил. Чем я заслужил ваше внимание?
- Я… я не слежу, Глеб Павлович. – В голосе ни капли робости - Я не виновата, что сегодня весь день вы так и лезете, так и лезете мне на глаза. Получается, что все как раз наоборот – это вы стараетесь привлечь к себе внимание. Вам это удалось… вполне.
- Вы, Поленька, знаете, что вы очень похожи votre tante, Софью Григорьевну?
- Мне maman говорила, что вы были ее мужем. И она умерла от родов…
- Да… это правда. Я ее очень любил.
- Если бы вы ее любили, вы никогда бы не женились второй раз. Если я когда-нибудь полюблю, и если мой любимый умрет, я умру тоже… в тот же день. Нет, в тот же час.
- Охотно верю. Я тоже так думал, но не смог… и, я уехал. Долго жил за границей. Вы тогда были еще совсем крошкой.
- Все равно я вас помню… правда-правда. Не смейтесь, но кукла, что вы мне тогда подарили, до сих пор у меня в спальне лежит.
- Я думаю, что мы с вами еще подружимся.
- Может быть. Вы мне расскажите, о своих путешествиях? Ведь вы, кажется, вокруг земли с будущим царем ездили?
- По долгу службы.
- Хорошо. Вот прямо теперь можете и начать. С чего началось ваше путешествие?
- Это длинный рассказ. Теперь уже поздно, но обещаю, Поленька, мы еще сумеем найти время. Вы ведь теперь тоже собираетесь на лето в Крым. С вами поедет Анна Александровна с Сонечкой. А у меня дела в Германии, я приеду позже. Вот и наговоримся…
- Это так долго ждать? Я хочу немедленно!
- Да… вы очень похожи на свою тетю…
***
1938 г. Южный Урал.
Деревня Агафоновка.
Была суббота. Матрена протопила баньку, Борька натаскал воды. Под вечер Глеб с Борькой долго жарились в пару, пахнущем мятой и чабером, долго хлестались березовыми вениками. Ужинали вареной в мундире картохой с жареными грибами. Матрена, тоже распаренная, расщедрилась, достала
