14.
24 июля 1918 г. Москва
- Они убили царя! Они убили… понимаешь, Глеб? Они убили царя!
- Голубушка, каждый день в этой гражданской бойне гибнут тысячи людей, причем, и с той и с другой стороны, лучшие люди России. Романов сам отрекся, вместо новой конституции, вместо демократических свобод, бросил Россию на саморастерзание…
- Глеб, ты говоришь об этом так спокойно?!
- Поленька, милая, сядь и успокойся. Все страшное еще впереди. Вот послушай, что в этой газетенке написано. Лацис М. Я. пишет. Э… он у них кем-то там в ЧК. А вот, нашел – «Мы не ведем войны против отдельных людей, мы уничтожаем буржуазию как класс». Сегодня царь… бывший царь, завтра я, например. Я принадлежу к классу буржуазии, принадлежал до недавнего времени. Теперь же, я простой обыватель, проедающий то, что еще не экспроприировали. Но это ничего не меняет, за все приходится платить. Вероятно, скоро и эту квартиру, заберут под жилье рабочим. Дворцы и хижины меняются хозяевами. Это закономерность. Чего уж тут, руками размахивать, недоумевать. У всякой революции есть мрачный период передела всего.
- Глеб, ты меня пугаешь. Эта квартира… это последнее, что у нас осталось. Они не посмеют, так не должно быть. Ты же им помогал…
- Еще как посмеют.
- Но Соня теперь комиссар чего-то там… я в этом ничего не смыслю. Она может, наверно…
- Не знаю, голубушка, не знаю. Сонечка теперь… Софья Глебовна Фролова, жена Красного командира, комиссар, не больше, не меньше, полка. Активный участник октябрьского переворота. Кто бы мог подумать, что вот так все развернется? Ну, что ж, попробуем пригодиться новой власти, послужим еще России, тряхнем стариной. И мы тоже кое-что умеем. Тем более, что сам я не напрашивался. Вот, посмотри. Сегодня утром такой рыжий и лопоухий красноармеец принес. Я ему «на чай» хотел дать, так он… так на меня посмотрел. Плюнул мне под ноги и ушел.
Да, господи, не ищи ты очки, я сам прочитаю. «Гражданину Фатюнину Глебу Павловичу. Лично. Уважаемый… и так далее. Не сочтите за труд, в ближайшее время заглянуть по адресу улица Большая Лубянка, в доме номер 11, который ранее занимала страховая компания «Якорь» и лондонская фирма «Ллойд». Кабинет 4. Спросить Петерса».
Там, кажется, теперь и помещается ЧК. А фамилия мне ничего не говорит. Латышская…
- А если это арест?
- Все может быть. «От тюрьмы да сумы…», а может быть от Сони что-нибудь слышно. Пойду. Завтра утром и пойду.
- Глеб, я боюсь. Давай уедем во Францию. Почти все наши знакомые либо уехали, либо собираются. Мы не нужны никому здесь. И музыка моя тоже.
- Я родился в России и хочу умереть здесь.
- Ты неисправим.
- Мне это делать поздно… исправляться.
Еще с ночи зарядил проливной дождь с сильным холодным ветром. Ветер срывал листья и тонкие веточки с деревьев, гнал их по бульвару, забивал сточные люки.
Глеб долго приводил себя в порядок, долго завтракал, потом долго курил стоя возле окна, в надежде, что дождь, наконец, уймется. Наконец не выдержал, и, несмотря на уговоры Полины, решительно стал собираться.
Уже выйдя из дома, он несколько секунд колебался, решая, не вернуться ли. Но заметив в окне Полину, махнул ей рукой, по самые уши натянул шляпу и решительно отправился в путь, сердито постукивая толстой тростью с серебряным набалдашником. С весны постоянно приходилось таскать эту увесистую трость – в городе появилось много бродячих собак и случалось, что нападали на прохожих. Сегодня, конечно, можно было не опасаться, погода не благоприятствовала даже собакам, но уже появилась привычка, спокойнее было с этим холодным оружием.
Ветер и дождь был в спину, подгонял. Минут за десять бодрым шагом Глеб прошагал по Чистопрудному, потом Сретенскому бульварам и повернул на Большую Лубянку. Дом 11 он знал отлично, приходилось прежде бывать.
Уверенно толкнув массивную дверь, он решительно прошел через вестибюль и повернул направо в коридор. Позади услышал оклик.
- Товарищ! Товарищ, это вы куда же? А пропуск?
Он не заметил, как проскочил часовых, а они его явно прозевали или приняли за своего. Тем более, что народу через вестибюль сновало много.
Глеб оглянулся. К нему спешил человек в офицерской форме без погон, на ходу расстегивая кобуру маузера.
- Товарищ! Вы куда все-таки направляетесь? – и, не дожидаясь ответа, накинулся на часовых – А вы куда смотрите, ротозеи. Под трибунал захотели? Смотреть надо, мать вашу… без Дзержинского распустились.
Глеб вернулся в вестибюль, спокойно снял шляпу, стряхнул с нее воду и с некоторой иронией во взгляде, сказал.
- Насчет трибунала, я не знаю ваших порядков, но вот по трое суток ареста на каждого, я бы просто рекомендовал. Никакой революционной бдительности.
- Мы сами разберемся. А вот вас я слушаю – кто таков, к кому, зачем?
- Хорошая постановка вопроса. Во-первых, я вам не товарищ, а гражданин Фатюнин Глеб Павлович. А во-вторых, я к гражданину Петерсу, по его приглашению. А вот зачем, не скажу, поскольку сам пока не знаю. Вы удовлетворены? Кстати, с кем имею честь разговаривать? На кого, в случае чего, писать… как это у вас теперь называется? Рапорт?
- Ну, пугать меня рапортами не надо. Я начальник караула Коровкин. Если вас пригласил товарищ Петерс, то у нас должен быть на вас пропуск. Пройдемте со мной вот сюда – и указал на небольшую дверцу в вестибюле.
- Вот уж нет. Я лучше подожду вас здесь.
- Хорошо – коротко ответил Коровкин, бросив многозначительный взгляд на часовых, в котором хорошо прочиталось «стеречь!», и ушел.
Вернулся минут через пять с сероватым клочком бумаги.
- Документ какой-нибудь имеется?
- А в ЧК разве без документов приходят? Разумеется, есть. Держите.
Глеб вытащил из внутреннего кармана насквозь промокшего летнего пальто паспорт.
Коровкин очень долго разглядывал довольно пухлую книжицу в кожаной обложке.
- Что вас удивляет?
- Впервые вижу паспорт, выданный еще Столыпиным.
- Так с одиннадцатого года за границу не выезжал.
- Понятно. Все в порядке, Глеб Павлович. Только вам не повезло, товарища Петерса сейчас нет на месте. Я ему успел позвонить, и он просил вас подождать минут сорок. Он подъедет.
- Где прикажете ждать? Не на дожде ли?
- Можете пройти в буфет. Правда, там сегодня кроме чая и сухого печенья… как только Яков Янович Петерс приедет, вас позовут.
- Отлично, и не беспокойтесь, я завтракал. И… газет свежих у вас не найдется? Кроме вашего «Красного террора»?
Через два часа в кабинете Петерса.
- Проходите, Глеб Павлович, проходите. Извините, что заставил вас ждать. Да только мы конкретно и не договаривались.
- Это вы уж меня извините. Получил ваше послание и как маленький мальчик тут же побежал. Мы с вами где-то пересекались в этой жизни…
- Да вы присаживайтесь. Я попрошу чая для нас с вами. – Петерс, чуть виновато улыбнулся, тряхнул своими кудрями - В прошлый то раз на столе стоял самовар, водка и пироги… с вязигой, кажется.
- Вспомнил! В четырнадцатом. На Сухаревке, в полуподвале у эсэров на собрании. Вы Яков…
- Янович. Тогда просто был Яков. А я ведь перед вами, Глеб Павлович, в долгу.
- Не помню.
- Тогда вы обещали мне помочь. Правда, не случилось, поскольку на следующий уже день всю думскую фракцию большевиков арестовали, а мне пришлось бежать. Но уже одно то, что обещали, тогда многого стоило.
- Я думаю, что вы, Яков Янович, не для того меня вызвали, чтобы о долгах, да еще и несостоявшихся, вспоминать.
- Пригласил.
- Пусть так. Пригласили.
- Извините, Глеб Павлович, что вот так приходится беседовать. Будь у меня в сутках на два часа больше, я непременно сам пришел бы к вам домой. Но видите, что творится в стране. Международные заговоры, контрреволюция…
Вот вы, Глеб Павлович, что думаете по поводу положения в стране и за рубежом? Помнится мне, тогда, в ту ночь, вы очень точно оценивали обстановку. Мне очень любопытно ваше мнение.
- Да… об
