Пасха – один из любимых и торжественных праздников нашей семьи.
Наверное, именно для этого праздника у нас в летней кухне папа построил настоящую большую печь. В основном она бездельничала и служила кладовой, где хранилась редко используемая кухонная утварь. На нашей улице все знали, что у нас дома живёт печь, и поэтому, когда у соседей были то ли свадьба, то ли похороны, то ли поминки, приходили к маме с охапкой дров и просили затопить кормилицу.
Мы любили такие дни, не важно, какого времени года. Тогда мама убирала с печи банки, чугунки, сито, деревянные огромные ложки, глиняные макитры; смахивала пыль, чихая вместе с печкой; пауки в предчувствии убегали со своих нитяных домов, быстро и сердито перебирая лапками.
Мама убирала заслонку, накладывала дрова, поджигала их. Иногда печка сердилась, что её давно не топили, и пускала из горнила гневные клубы дыма, от чего нельзя было зайти в кухню, но потом всех прощала и начинала весело облизывать поленья огненными языками. Тогда кошка ходила вокруг печи, подыскивая удобное и тёплое место; соседи по двое несли в покрывалах или ряднах огромные чугуны с картошкой, капустняком, котлетами, голубцами, налистниками. Когда печь набирала нужную температуру, мама кочергой сгребала жар, а затем рогачом размещала внутри печи чугунки и закрывала горнило заслонкой. В печке вскоре шипело, булькало – и запахи разносились на всю нашу Набережную (или Четвёртую сотню, как говорят старожилы). На эти ароматы приходили соседи и забирали чугунки с готовыми блюдами. Иногда и нам, детям, оставляли по налистнику или котлете.
Но когда приходил праздник Пасхи, то даже печка никогда не ворчала и не дымила: поленья потрескивали тихонько и торжественно, серо-голубой дым струился из дымохода высоко в небо, сливаясь с облаками. Мама в субботу месила тесто в большой глиняной макитре, которая ей досталась ещё от её мамы; обязательно добавляла изюм и «ванельку» (так она называла ванилин) и оставляла его «подходить». Нам «доручала» взбивать белки с сахаром. Это было не так просто, рука быстро уставала, и мы с сестрой по очереди колотили помадку, время от времени показывая маме с надеждой, что уже достаточно. Но мама, глядя на крупинки сахара, отправляла взбивать дальше.
Когда тесто было готовым, мама его накладывала в жестяные формы, которые когда-то были банками из-под горошка, консерв, а самые большие, 2-3-литровые, – из-под иваси и томатной пасты. Пасочки (куличи) подходили на тёплом месте, а мы с мамой в это время лепили пироги с маком и открытые с творогом.
Затем куличи и пироги аккуратно сажались в печь, а мы с нетерпением ждали, когда они испекутся. Печка казалась довольной: от неё исходило тепло и непередаваемый аромат теста с ванилином, углей и горячей глины. Этот тёплый аромат витал во дворе, на улице и, наверное, в облаках.
Когда не стало мамы, печка тоже быстро постарела и умерла: никто с ней не разговаривал, не топил её, не сажал в неё пирогов, хлеба. Так и остыла её душа. Наверное, она последовала за мамой в рай. И теперь перед Пасхой в райском саду разносится аромат тёплого теста с «ванелькой» и дух горячей глины.
