Georgia, sans-serif, Arial, Verdana, Tahoma]- Другого выхода я не вижу.
- Так… для того, чтобы «исчезнуть», тоже необходимы деньги. Так?
- Допустим.
- Ну и?..
- Что?
- Рассказывай, каким образом вытащить твои капиталы из старых банковских сундуков и явить их миру? Пора их прихватизировать.
- Ты права на все сто. И, в конце концов, если с наукой ничего не получится, то я просто обязан обеспечить тебе безбедное существование.
- Слушай! Эврика! Таких денег нам хватит на… давай, для начала заведем ребенка! Прямо сейчас.
- Ты с ума сошла!
- А что? Ты ненадолго «потеряешься» на просторах России. Надеюсь, что подпольно все же я смогу тебя видеть, или как? Ну и тогда… тогда мне ребеночек нужен. От тебя. Мне за тридцать уже…
- Поменяешь жилье, во-первых…
- Ну да! И ты где-нибудь рядом… Я буду мать-одиночка, а потом ты появляешься и я тебя «усыновляю». Гениально! Давай прямо сейчас…
- Что сейчас?
- Ребенка делать.
- Поленька, милая моя девочка, конечно же, я хотел бы иметь… сына, чтобы хотя бы в нем продолжилось что-то мое…
- Я рожу тебе сына. Обещаю.
- А если и у него будет этот дурацкий «слом»?
- А мне по барабану. От тебя же, и это главное.
- Сначала нужно вытащить из банков деньги.
- Одно другому не мешает.
- А если не получится? Прошло почти сто лет. Могут возникнуть сложности. В тех банках, где только коды и шифры, я думаю, проблем не будет. Я их как «Отче наш». А где нужны будут документы? Можно, конечно, попробовать сделать задним числом… на старой бумаге… старыми чернилами завещание на имя… Извини, ты помнишь, с какого года была твоя мать… или бабка?
- Откуда?
- Вот этим я и займусь. Я разыщу твоих предков, а уж потом…
- А я сейчас хочу. Пока я сама не стала бабкой.
- Господи, мне уже почти 140 лет, а я не могу отказать, если женщина просит.
***
26 июля 1926 г. Москва
Квартира в доме на Котельнической набережной.
- Ненавижу гостей, ненавижу эту квартиру. Я боюсь высоты, у меня начинается клаустрофобия в лифте. Зачем мы перебрались в эту высотку? Здесь постоянно сквозняки гуляют. Я старый, больной человек. Я давно не занимаюсь грязными делишками. Краснов и этот новый главный ОГПУшник Менжинский мне надоели до тошноты…
- Отец, хватит брюзжать. Я тороплюсь. У меня заседание в Совнаркоме.
- Вот-вот. Она улетает рано утром и оставляет отца на произвол судьбы.
- Прекрати. Никакой ты не старый. Ты претворяешься. Мне сказали, что ты вчера с ребятишками футбол гонял во дворе и по лестнице пешком поднимаешься.
- Я был голкипером. Я стоял в воротах.
- А Даша мне доложила…
- Что она могла разглядеть с пятнадцатого этажа? А на старой квартире… нет, пока рано. Буду помирать, тогда скажу что на старой квартире…
- Что ты там бормочешь, я не слышу. Даша приготовит ужин к шести. Я постараюсь сегодня пораньше. И не ругайся ты с Вячеславом Рудольфовичем. Он умнейший человек… и у него праздник.
- Как не ругаться? Припрется, и тут же заваливается на диван. Видите ли, у него астма и «доктора приказали мне лежать». Почему-то доктора мне ничего такого не приказывают, а я почти вдвое старше его. Говорят, он на Лубянке посетителей принимает лежа на кушетке.
- А ты уже начал собирать всякие сплетни.
- Просто у меня нюх хороший – для руководства «охранкой» не нужно знать двенадцать языков и носить золотое пенсне.
- Отец, я не слушаю тебя, я пошла, машина ждет. Все. Целую.
Глеб закрыл за дочерью дверь и стал бесцельно бродить по квартире, продолжая ворчать
«Она целует, видишь ли. Лучше бы внука подарила, чем шляться по Совнаркомам. Деятель… на авто разъезжает. От дому до Совнаркома идти пятнадцать минут. Форс держит… Никому-то я, на хрен стал не нужен. Ну, кому может быть нужен старый пердун? Правильно Поленька сделала, что сбежала от меня. Молодая еще. Вот ведь, дня не проходит, чтобы не вспомнил. Ох-хо-хо.
Поохали и хватит. Пока Дашка с рынка не пришла, надо бы сбегать в мастерскую, мяч обещали зашить, камеру заклеить. Хорошо еще что Дашка не доложила о выбитом стекле… Тоже вот, работничек. Старые газеты, где попало валяются»…
«В тяжелые времена бесконечных заговоров и контрреволюционных выступлений, когда советская земля превратилась в пепел, а пролетариат, борющийся за свою свободу, оказался в кровавом окружении своих врагов, Дзержинский проявил нечеловеческую энергию, день и ночь без сна, без пищи, без всякого отдыха, он стоял на своем посту. Его ненавидели враги рабочих, но он смог даже их заставить уважать себя. Его величественная фигура, личная храбрость, проницательность, прямота и исключительная честность снискали ему огромное уважение».
Шик, треск, красота. Не человек, а монумент. Да… умеем любить мертвых. Слава богу, о тебе такого панегирика не напишут. И то хорошо. Все же Менжинский неплохой человек. Мямля только, но интеллигент и этим все… Представляю, если бы на его месте этот дурак, лизоблюд Кобы, Ягода оказался»…
Компания подобралась уже давно, с год примерно. Раз в неделю, по средам, если позволяли дела, собирались у Фатюниных. Сначала на Покровских воротах, теперь вот в высотке на набережной. Менжинскому Вячеславу Рудольфовичу теперь даже идти никуда не надо, только на пару этажей подняться, а Краснов Владимир Иванович тоже рядом, на Солянке живет.
Краснов, вроде третейского судьи, больше помалкивает, курит свою трубку, посмеивается в бороду и усиленно кивает, когда просят разрешить спор. Непонятно, кому кивает, кого из спорящих поддерживает, но излишнее напряжение этим «киванием» снимает к общему удовольствию и примирению сторон… до новой «схватки». Противники равные по силе, а потому просто обожают друг друга до невероятности.
Обычно выставляется чай и простые закуски, но сегодня у Фатюниных большой ужин. Менжинский с женой придет, Краснов, правда, один, что-то у него с личной жизнью не клеится.
Ужин по случаю назначения Менжинского на пост главы ОГПУ. Глеб настоял, чтобы это событие отмечалось у них дома, поскольку у Вячеслава Рудольфовича двое маленьких. А куда-то в ресторан идти по такому поводу совсем было бы неправильно, чувствовали бы себя скованно – ни поговорить, ни толком выпить.
Разговор интересный затеялся уже к концу ужина. Дамы где-то в глубине квартиры «потерялись». А мужчины потихоньку коньячок цедят, и, может быть, впервые, Владимиру Ивановичу кивать некому.
- Милейший Глеб Павлович! – Глебу как-то сказали, что Менжинский приказы подчиненным отдает с таким обращением. И теперь всякий раз, услышав, «милейший», Глеб улыбается – удивляюсь я, на вас глядя. Откуда у вас такие сверхсекретные сведения? Не успеет Артур Артузов, Опперпуту или Якушеву шифровку послать, вы уже знаете. Я еще не знаю, не докладывали мне, а вы спрашиваете - «зачем, мол, Рейли хотят расстрелять»? Это что ясновидение или интуиция? Или же у нас «утечка»?
- Ну, что вы, Вячеслав Рудольфович, какая интуиция. У меня штат осведомителей побольше, чем в вашей конторе. Все ваши заместители, прежде мне докладывают, а уж потом вам. Так что вы, Вячеслав Рудольфович в ОГПУ только штаны протираете, а я здесь, дома, руковожу. Мне-то сверху виднее.
- А если серьезно?
- А если серьезно, то есть всего один осведомитель. Во мне самом сидит или рядом… даже не знаю, как определить. Слушаю его иногда. Пока не подводил.
- Мистика! Поветрие в Москве какое-то. В колдовство все ударились. В йогу, шамаизм, гностицизм, оккультизм и магию. Давеча книгу Е. Блавацкой принесли. Прочел, ничего не понял про «розенкрейцеров». Нисколько не удивлюсь, если в ближайшее время в Москве появится «красная ложа вольных каменщиков».
- Я же предлагал на новом Российском гербе вместо молота и плуга, масонский знак – молоток и отвес. И все в треугольнике, а не в звезде. Не приняли, к чертям послали. А дорогу не показали. Так я до сих пор и плутаю впотьмах сознания… боюсь заблудиться. Приглашаю в проводники.
- Что-то вы, Глеб Павлович, сегодня расшалились.
- В детство впадаю. Старый человек он как малый. Вчера проснулся, а у меня большой палец во
