17.
13 мая 1930 г Москва.
С утра успел поругаться с Дашкой. Рубашку плохо отутюжила. Та расплакалась, кинула завтрак на стол и, уходя в Торгсин, сильно хлопнула дверью. Разбудила этим стуком Софью. Глеб хотел потихоньку собраться и улизнуть из дома. Не получилось.
- Отец, ты куда собрался?
- На прием к председателю Совнаркома, товарищу Молотову. Я должен, я просто обязан его просить, требовать, умолять его собрать Политбюро и, наконец, обуздать этого зарвавшегося авантюриста.
- Боже мой, как устала от твоего характера… поменьше читай газеты.
- Я и без газет знаю. Этого в твоей «Правде» не напишут. Что он творит! Что он творит. Миллионы крестьян кидает в тундру. Кулаки? Да это самые толковые мужики, способные прокормить не только всю страну, но и всю Европу. Колхозы? В колхозах, в этих насильственных коммунах, одни лодыри и идут. Все, что общее, не мое. А значит, могу и ломать. Его статья «Головокружение от успехов» не более чем хитрая уловка, чистейшей воды профанация… Троцкого выкинул из страны, как какую-то шавку шелудивую. С подачкой на дорогу в полторы тысячи. Что? Скажешь, члены Политбюро не понимают, что они, каждый из них обречены на такую же участь?
- И ты решил испортить сегодняшний день? С утра пораньше колобродить начинаешь? Тебе исполнилось семьдесят восемь лет. Придут друзья, гости.
- К черту гостей! Менжинский с инфарктом! И его к черту. Через его голову Сталин командует ОГПУ, а он слюни распускает, видишь ли, болен. К черту, к черту, к черту! И твоих прихвостней, Рыкова и Бухарина к черту! Их… тоже к черту!
- Прекрати, не чертыхайся. Лучше посмотри на себя в зеркало, на кого ты похож. Спустись в парикмахерскую и приведи себя в порядок. Я уехала в Дом Советов. На процесс.
- Мерзавец, всюду ему «классовые враги»…
- Да успокойся ты, наконец. И потом, дальше входных дверей в Совнарком тебя не пропустят. Будет скандал. Ты ведешь себя…
- Пусть скандал! Пусть. Но я хочу любой ценой остановить этот нарастающий хаос.
- Без тебя еще есть, кому останавливать. В ЦК не так много его сторонников. Многие прислушиваются к Кирову.
- Сергею… Мироновичу, кажется. Так. Где мой саквояж? Я немедленно еду в Петро… не могу привыкнуть, в Ленинград к Кирову.
- Все! Хватит! Ты никуда не поедешь! Запомни, если ты так и дальше… то будешь находиться под домашним арестом!
- Сонечка?! И это ты мне… такое?
- У меня от тебя голова болит, у меня куча срочных дел, меня люди ждут. Прости, но я от тебя устала. Тебе надо поехать куда-нибудь отдохнуть.
- Дождался… от дочери…
- Я ушла. Завтра поговорим. Не забудь сходить в парикмахерскую…
- Дверью не хло… да-с…
Софья все-таки хлопнула дверью. Глеб вздохнул, прошел в прихожую и по привычке накинул цепочку. В полутемной прихожей большое зеркало, перевезенное еще с Покровских…
- Вечная проблема отцов и детей? Посторонись, дай войти.
- Здрасте! Тебя только не хватало…
Ангел перешагнул через раму и тут же обернулся. И хотя и не отразился в зеркале, прическу все же поправил.
- Проходи. Чего уж… раз явился, не запылился. Когда последний раз…
- Что вспоминать – два года назад в Пекине. Как раз тогда, когда китайцы посольство трясли. Скандал устроили.
- Чего не успел, того не успел. Не предупредил…
- Ты в это время в борделе пытался…
- Не будем о печальном.
- Не будем. Что, с Сонечкой повздорил? На покой тебе давно пора. Хватит политиканством заниматься, по свету мотаться. О душе пора подумать.
- Как уже?
- Не трясись, еще целых семьсот тридцать дней впереди.
- Успокоил…
- Вообще-то не полагается предупреждать…
- Будем считать, что я ничего не слышал.
- Мой совет тебе. Граф Лев Николаевич из тебя не получится.
- С одной палкой по России? Так это только аллегория. На самом-то деле, граф транспортом воспользовался…
- Вот-вот. Так что, не юродствуй, смирись. Поезжай, куда пошлют. Дочери ты надоел до края… так что, не нагнетай, уходи тихо. Вот сегодня еще отгуляй свой день, коньячку попей, водочки под осетринку из наркомовского пайка, а завтра… или там, через недельку… другую, собирайся в дорогу. Отдыхать пора.
- Спасибо, что предупредил.
- Ты хотел мемуарами побаловаться? Не рекомендую, пустое это дело, никому не нужное.
- Может быть. Может быть…
- Вижу, что расстроил я тебя. Взбодрись, два года это тоже…
- И на том, как говорится…
- А теперь пойдем по рюмочке из шкапчика махнем, для разгона. Лимончик найдется?
- Ананасы есть.
- «Ешь ананасы, рябчиков жуй…
- День твой последний приходит, буржуй»? Это про меня.
- Вот уедешь, глядишь, и у твоей Сонечки в личной жизни что-нибудь переменится к лучшему. Только внуков не жди – не будет.
- Жаль. А может, ты как-нибудь посодействуешь?..
- От святого Духа только Мария смогла. Все! Выпьем. Будь здоров. Сколько еще той жизни ни осталось – вся твоя.
Званый ужин по случаю дня рождения Глеба прошел как самая заурядная, что ни на есть рядовая, пьянка. Народу набилось много, но все знакомые Софьи, из которых Глеб встречал прежде одного или двух, да и те были ему малоинтересны. Краснов был в отъезде, Менжинский тяжело болен. Первый тост еще выпили за его, Глеба Павловича, здоровье. За отца такого замечательного партийного и советского работника, проорали «здоровье и многие лета», а потом все смешалось в кучу. Очень быстро гости напились, и понеслась такая полупролетарская «ай, люли малина», что Глеб, бочком, бочком, прихватив бутылочку армянского коньяка, тихо вышел с квартиры. Медленно по лестнице спустился, вышел на набережную и пошел вдоль Москвы-реки.
Заходящее солнце отражалось от золотого купола Храма Спасителя, воробьи важно разгуливали по парапету набережной. Редкие встречные прохожие чему-то смеялись, вероятно, радовались теплому майскому вечеру и своей влюбленности в этот самый вечер.
А Глебу было грустно. Нет, он радовался тому, что как школьник, удрал из дома, радовался даже проплывающей мимо связке барж. Но это была очень грустная радость.
Вот прошла жизнь, пришлось повидать достаточно на свете. Шутка ли, три раза объехал вокруг земного шарика. Оказалось, не такой уж он большой, как рассказывал в детстве отец Виссарион. Накопил богатства, да и тратил много, не скупердяйничал. А только все это кому теперь? Сонечке дай, так она, задрав юбку, помчится сдавать все на «нужны трудового народа». А значит, все это осядет где-нибудь в банке и эта усатая сволочь будет распоряжаться… Вот уж нет, господа-товарищи, не выйдет. Пусть уж лучше в стене, да в заграничных банках пропадают…
Любил. Соня, Анна, Полина, все они прошли, отдав ему кусочек своего тепла. А семьи по-настоящему так и не получилось. Вот от чего так грустно.
Только теперь почувствовал, что в руке у него бутылка коньяка, купленная в Торгсине. Хотел, было откупорить ее, но передумал. Поставил на парапет и пошел дальше, заложив руки за спину.
Домой вернулся за полночь. Гости давно разошлись, в комнатах было накурено, грязно. На кухне ворчала, гремевшая посудой, Даша. Услышав Глеба, выглянула
- Глеб Палыч, вас обыскались. Теперь всю московскую милицию на ноги подняли. А вы дома. Ужинать будете? Осталось много.
- Нет, Дашенька. Я, пожалуй, пойду спать. Софья Глебовна появится, попроси, чтобы не будила…
- Как скажите, барин.
- Какой я тебе барин? Что придумала.
- И… я что баринов что ли не видела? Да и я у вас с какого года-то? Уж и забыла. А вас… вас я всегда за барина почитала
- Теперь господ всех к ногтю подобрали. Теперь… товарищи.
- Знамо, что так. А при господах-то лучшее было.
[font=PTSerif, Georgia, sans-serif, Arial,
