Чудо чудесное. РЫБА МОЕЙ МЕЧТЫ.

Часть первая.

На следующий день после уроков я все-таки пришел на прослушивание.
В актовом зале пахло пылью и старым пианино. Народу — кот наплакал. Девчонки еще были, а пацанов — раз-два и обчелся. И те какие-то хилые, из начальных классов.

Галочка сидела в первом ряду. Она уже выступила, и Зоя Петровна смотрела на неё как на икону.

— Следующий! — крикнула Зоя Петровна, ударив по клавишам так, что пианино жалобно дзынькнуло. — Фамилия?

— Юг, — я шагнул вперёд, стараясь выглядеть внушительно.
— Ну, Юг, давай. Что приготовил?
— «Взвейтесь кострами», — буркнул я. Самое простое. Там орать надо, а не петь.
— Тональность? — спросила она.
— Чего?
— Ладно, — вздохнула Зоя Петровна. — Пой так. Три-четыре!

Я набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза, чтобы не видеть Галочку, и выдал. Громко. Очень громко.

— Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры — дети рабочих!

На слове «рабочих» голос у меня сорвался и дал такого петуха, что самому стало стыдно. Я открыл глаза. Зоя Петровна сидела, прижав руки к ушам. Галочка смотрела в пол, кусая губы, чтобы не засмеяться.

— Достаточно! — Зоя Петровна поморщилась, будто съела лимон.

Я потух. Думал, сейчас начнет мозг выносить: ... медведь на ухо ...
— Понимаю, петух, — честно признался я. — Но я старался.

— Вижу, что старался. Штукатурка чуть не посыпалась.

Она сняла очки, протёрла их и посмотрела на строй жидких пацанов у стены. Потом перевела взгляд на меня. Оценила рост, плечи, белую рубашку.

— Слушай, Юг. У нас катастрофа. Мальчиков нет. На районный смотр нужен смешанный хор, иначе нам баллы снизят. А у нас одни сопрано в юбках. Ты парень фактурный, высокий. Форма на тебе сидит хорошо.
Я насторожился.
— И что?

— Вставай. В самый центр. Будешь открывать рот.
— В смысле?
— В прямом. Артикулируй. Делай вид, что поёшь со всей страстью. Но звука — ни-ни. Ни единого звука! Ты будешь нашим... украшением. Фон. Понимаешь?

В зале стало тихо. Я посмотрел на Галочку. Она подняла голову и внимательно смотрела на меня. В её глазах уже не было смешинок. Она ждала.

Стоять рядом с ней? Репетиции? Быть в одной команде? Всё, о чём я мечтал полчаса назад, сбывалось. Только цена — быть пугалом. Стать рыбой, беззвучно шлепать губами, пока другие поют.

Я представил, как стою на сцене, открываю рот, а Галочка поёт по-настоящему. И как она потом будет смотреть на меня после концерта. Как на пустое место. Как на мебель.

— Нет, — сказал я.

Зоя Петровна удивилась:
— Что «нет»? Тебе что, сложно постоять пятнадцать минут? За это пятёрку в четверти поставлю.
— Не надо мне пятёрку. Не буду я рот открывать.
— Почему?
— Я не карась в аквариуме, — сказал я, глядя прямо на учительницу, но чувствуя на себе взгляд Галочки. — Или я пою, или я ухожу. Петь я не умею. Значит — до свидания.

Я развернулся и пошёл к выходу. Казалось, сейчас кто-то засмеётся.

У самой двери меня догнал лёгкий стук каблучков.
— Юг!

Я обернулся. Галочка стояла в проходе.

— Ты чего отказался? — спросила она. — Весело же.

— Весело, — кивнул я. — Только я бы себя идиотом чувствовал. Я лучше на футболе поору. Там хоть по-честному.

Она помолчала секунду, разглядывая меня, будто видела впервые.

— А знаешь... — она вдруг серьёзно кивнула. — Ты правильно сделал.

И, не дожидаясь ответа, вернулась к пианино.

Я вышел на улицу. Шёл дождь, но мне было тепло. Голоса у меня нет, слуха нет, места в хоре нет. Зато я не «рыба». И кажется, Галочка это оценила больше, чем если бы я был Карузо.

Часть вторая

На следующее утро я шёл в школу, окрылённый вчерашним разговором с Галочкой. Я уже представлял, как она подойдёт ко мне, улыбнётся, а я скажу что-нибудь лёгкое и смешное. По дороге я даже несколько раз мысленно прокрутил одну шутку, подбирая правильную интонацию.

Она вошла, когда я уже сидел за партой. Я выпрямился. Сердце — тук. Приготовил улыбку, даже руку чуть приподнял, чтобы махнуть.

Она прошла мимо.

— Привет, — бросила на ходу.

И всё. Даже не задержалась. Я так и сидел с приподнятой рукой.
Секунду ждал: может, обернётся? Скажет что-то ещё? Нет. Она уже рылась в портфеле у своей парты.

Только тогда я заметил у неё на руке новые часики с тонким ремешком.

Всё вокруг будто потускнело. Я сидел и смотрел, как она раскладывает тетради, даже не повернув голову в мою сторону.

— Алё, ты где? — Колян толкнул меня локтем.

Я моргнул, возвращаясь в реальность.

— Здесь я, — ответил я.

И тут до меня дошло: вчера никакой победы не было. Мы ведь даже толком не поговорили. Так, перекинулись парой слов. А всё остальное я себе напридумывал.

И я вдруг подумал: а нужна ли мне эта победа сейчас? Прямо сейчас.
Я начал перебирать в голове, что со мной стало за последнее время. Друзей забросил. На рыбалке сто лет не был — удочка так и пылилась в гараже, я уже не помнил, когда в последний раз держал её в руках. И со спортом завязал, хотя раньше меня даже в сборную класса брали.

И вот до чего я докатился: сидел и ждал, когда мимо пройдёт она — с новыми часиками, со своей жизнью, в которой меня нет.

Колян сидел рядом и мучился с замком портфеля.

— Руки-крюки, да возьми ножик, подковырни. Иначе фиг откроешь, — сказал я.

— Ножик... Я же его потерял, помнишь? Мой любимый. Последний раз на рыбалке.

Я кивнул. Конечно, помнил.

И вдруг так ясно представил: утро, холодок от воды, мокрая трава у берега, банка с червяками, поплавок, на который смотришь не отрываясь. Как будто всё это никуда не делось. Просто стояло в стороне и ждало, когда я наконец про него вспомню.

— Слышь, Колян, — сказал я. — Братан мне привёз японские крючки и тонкую леску. Кита  — вытянет. Накопаем червяков, Витьку позовём. Давай завтра с утра на рыбалку. Сто лет не были.

Колян поднял голову и прищурился:

— О, ожил, что ли?

Я ничего не ответил. Только еще раз посмотрел в окно.