Апрель. На улице почти лето, в воздухе витает дух праздника. Сегодня — Пасха.
Мои родители — партийные, но дома мы всё равно готовимся к празднику втайне. Отец демонстративно читает газету, мама делает вид, что занята уборкой. Из кухни доносится аромат испечённой пасхи — сладкой, дрожжевой, с корицей и ванилью. А ещё — тонкий запах луковой шелухи, в которой красятся яйца. Кухней командует бабулька. Помогает ей моя старшая сестрёнка Светланка. Всего два года разницы, а ведет себя так, будто она самая главная на кухне.
Я заранее припасаю два «снаряда»: крутое яйцо и деревянного «бойца». С ними и бегу на традиционную битву с пацанами: у кого крепче, тому и все трофеи. Но по дороге на полном скаку врезаюсь в девчонку с огромным бантом и кубарем лечу в пыль. Девчонка испуганно вскрикивает, поправляет сбившийся бант и, не оглядываясь, убегает прочь.
В кармане штанов противно хрустнуло. Деревянный боец лежал в стороне — целый, блестящий. Сунь его в карман, и все трофеи твои, никто и не заметит подмены. Но я так не мог. Я же хотел по-честному! А теперь — всё. Без «настоящего» яйца на битву не пойдешь — засмеют. А пацаны уже все разбежались по дворам.
Вернулся домой сердитый, в грязных штанах. В углу комнаты стоял старый дубовый шкаф — лак потемнел, дверца скрипела. Там, за стопкой старых газет и зимними пальто, бабушка прятала небольшую икону в серебряной рамке. Я распахнул дверцу и ткнул пальцем в потемневший лик — Нет твоего Бога! Слышишь? Иначе бы я не упал и не разбил яйцо!
За спиной кто-то ахнул. Обернулся — бабулька стояла в дверях, вытирая руки о фартук, и испуганно смотрела на меня: — Тише ты! Господи, помилуй...
Она легонько огрела меня полотенцем, скорее для острастки, чем со злости: — Ну что ты за нехристь такой, а?!
Щёки загорелись. Внутри всё кипело: сестрёнку Светланку бабулька в эвакуации тайком окрестила, а я до сих пор «нехристь». Как будто и правда партийный, как папа с мамой.
Я вышел во двор и сел на крыльцо. Уткнулся в тёплую шерсть Шарика — моего любимого, невзрачного пса — и заплакал. Шарик лизнул мою солёную руку и тихо, сочувственно заскулил.
Слёзы понемногу высохли. И вдруг до меня дошло: точно! Если бы я был крещёным, как Светланка, я бы не шлёпнулся в пыль и успел бы на битву. А раз я нехристь — то и получай. Я один, и заступиться некому.
Через некоторое время бабулька вышла на крыльцо: — Иди домой, шалопай, обедать пора.
Я молчал. Тогда она оглянулась, наклонилась и шепнула мне прямо в ухо: — Завтра поедем. Покрестим тебя. Только никому.
Я поднял на неё глаза. Обида куда-то улетучилась, а как-то даже дышать стало легче. Теперь и у меня будет защита.
Прошло много лет. Я вышел из храма. Никого из моего детства уже нет, как и того дома с дубовым шкафом. Сел на лавочку у ограды. Достал из кармана то самое деревянное яйцо, подержал в ладони. Тёплое.
Подошла старая дворняга, с подпалинами на морде. Села рядом. Ткнулась носом в мою руку.
Я не плакал.
Но что-то всё-таки текло по щекам. Наверное, ветер.
