ОПЕРАЦИЯ
- А, так вы у нас адмирал, - рассмотрев мою клиническую картинку, после осмотра выдал свое резюме пожилой хирург из железнодорожной больницы, - четвертая стадия зашкаливает. Здесь без вариантов – операция. Удалить все разом, будете сидеть и ходить, как новенький.
- Я и так хожу, между прочим, - парировал я.
- Да я другое имел ввиду, - уточнил доктор и улыбнулся.
Откровенно говоря, мне было не до смеха.
- А если не делать операцию, что дальше? – я продолжал цепляться за призрачную надежду.
- Сами не отвалятся. Дальше рачокс, но это уже другая история – мой визави расставил все точки над i и посерьезнел.
Было ему уже хорошо за шестьдесят, и я подумал: «Советская школа, такой не подведет». И согласился…
Потом мне сделали углубленный предоперационный осмотр, пофоткали и сказали, что во-первых, я хорошо подготовился, на девять баллов из десяти возможных, а во-вторых там, поглубже в целом все даже совсем и неплохо, и можно ложиться на стол. Сброшенные на смарт фотки я хотел было выложить в «ВКонтакте». Но жена сразу нахмурилась и немного подумав изрекла:
- Ты же не сумасшедший, чем твои внутренности, пусть лучше посмотрят все фильмы Кэмерона про «чужих» с Сигурни Уивер. Это не так шокирует…
- Вот раньше при коммунистах были лезвия «Нева», вот ими брить – одно удовольствие, - заметила немолодая медсестра, очищающая вполне пригодным станочком мою кожу от волосяного покрова…
- Да были такие, - вспомнил я, - разовые. Мы ими затачивали карандаши…
Затем мне впороли какой-то наркотик, и мне захорошело. Потом еще чем-то обездвижили. Состояние, по правде говоря, не стояния. Лежишь и ощущаешь себя ниже пояса гранитным монументом, а выше слегка поддатым и навеселе. Доктор где-то там орудует электроскальпелем, а ты ничего не чувствуешь, во рту пересохло, вокруг девочки-ассистентки молодые, и хочется общаться…
- Пить, - еле шепчу… Но нельзя. И тут ощущаю на губах влажную губку, и губы расклеиваются…
Лучше б они этого не делали, потому что я заговорил. Если бы! Я начал читать стихи своего любимого советского поэта Василия Федорова про «любовь мне как блистание звезды над миром зла», про «груди белые, до безумия красивые»… А закончил:
Не изменяй, ты говоришь любя.
О, не волнуйся, я не изменяю.
Но дорогая, как же я узнаю,
Что в мире нет прекраснее тебя?
Ассистентки похихикивали, хирург, еле сдерживая улыбку, закончил свое дело.
- Вы неплохо настроились на операцию. В моей практике такого еще не было, а вот то, что мы у вас отрезали, - хирург показал мне баночку с кусочками моей плоти
- Спасибо, они мне больше не нужны, - равнодушно заметил я.
- Поправляйтесь.
И тут меня прямо с простыней перетащили на каталку.
- Спасибо, девочки, - попрощался я со склонившимися надо мной миленькими ассистентками, - Я к вам еще вернусь дочитать стихи… Девочки, девочки…
- Вернешьси? А это как получится? – прямо перед глазами возникло изрытое морщинами старушечье лицо…
- Вот может быть именно так и выглядит «костлявая», когда забирает с собой…, - подумал я, когда пожилая санитарка увозила меня на каталке в реанимацию.
Часа через три она уже в палате уговаривала меня не вставать, потому что «еще нельзя». А мне очень хотелось встать с больничной койки, подойти к окну и погреться в лучах уже теплого февральского солнца. Что я и сделал, когда она удалилась.
«Я, может быть, единственный умеющий любить!»
