3.
- Хопиць спаць, Кастусь, уставай! Чуеш чи ни? Ехаць треба.
- Ой, диду, адчапися. Дай яшче трошки. Таки солодки сон сница…
- Кастусь, уставай, камендант цябе выкликае
- Сам и схадзи, ты старейшы
- Не, ен шафёра патрабуе
- Навошта?
- Хто ж яго ведае… сонца давно взышло, ды и ехаць пара, идзи мамка зачакалася, а мне на працу, на станцию. Праводзиць паспею.
- Цяпер встану
Ах, как хочется спать. Не нужно было до полуночи жечь керосин, читая «Остров сокровищ». Вот это приключения! А то, что за три года оккупации приключений было выше головы, с горем да с кровью, то это уже как бы и прошло, нечего и вспоминать – жить нужно дальше. И эта жизнь будет состоять в основном из трудных буден. Вот как сегодня, к примеру. Это только кажется, что восемьдесят километров на машине это легко, это каких-нибудь полтора-два часа. Верно, можно и быстрее, если по асфальту да по шоссе. А по проселку, да после проливных дождей, когда все воронки кажутся просто лужами, а как въехал, так и… и машину угробишь и помочь некому будет. Да и машина… так, одно название – черепаха на колесах.
Кастусь еще раз потянулся, выбрался из-под овчинного полушубка, сунул босые ноги в сапоги и, ежась от утренней прохлады, побежал во двор.
Солнце уже приподнялось над горизонтом, и спешно дожевывала клочки тумана. Где-то на окраине поселка подал голос петух, в соседнем дворе громыхнула, падая в колодец бадейка, очередной состав на запад, даже не притормаживая, пролетел полустанок и затих за поворотом к мосту.
Кастусь сделал свои дела и, возвращаясь в хату, вдруг насторожился и даже, кажется, стал меньше ростом, съежился как будто. С улицы послышались шаги и немецкая «каркающая» речь.
- Ulrich, glaubenSie, KraterodervonunserenrussischenBomben? (Ульрих, как думаешь, эта воронка от нашей или русской авиабомбы?)
- Weder das eine noch das andere. Dies geht aus einer Anti-Personen-Minen. (Ни то, ни другое. Это от противотанковой мины.)
Кастусь для верности сначала осторожно выглянул из-за угла хаты, потом облегченно вздохнул и вышел к калитке. По улице с лопатами и тачками медленно шли пленные немцы, в сопровождении совсем молодого солдатика, с любовью поглаживающего ствол своего новенького ППШ и старшины в летах, на груди которого кроме нескольких медалей пестрели красные и желтые полоски за ранения.
- Woherwissen Siedas? (Как ты это знаешь?)
- Vor drei Monaten, blies dieser Stelle Guerillas zwei unserer Tanks. Wo ist der zweite Trichter? Sicherlich schon eingeschlafen (Три месяца назад на этом месте партизаны два наших танка подорвали. Где же вторая воронка? Верно, уже засыпали.)
- Ну, чего застряли? – старшина не зло, больше для порядку прикрикнул на болтунов, - Шнелер! Мать вашу…
- Зольдатен… эта ти своя… матка поимайт. – вдруг тонко и звонко крикнул длинный и худющий немец. И тут же тихо перевел что-то своим. Все заржали.
- Поговори мне. Свинцом угощу, будешь сам себя поимать во все дырки! Боец, какого хрена глазеешь по сторонам? В конвое же…
- Да, я дядя Саша…
- Как отвечаешь?
- Так точно, товарищ старшина.
- То-то…
В это время молоденький солдатик поравнялся с калиткой и Кастусь не утерпел:
- Салдат, а салдат, дай патрымаць автамат
- Чего? Я те потрымацу! А ху-ху не хо-хо?
- Жадюга!
- Поговори мне… – хотел что-то добавить, но оглянулся на старшину и только клацнул затвором.
Кастусь уже в след ему кукиш показал и прошептал:
- Так, у мяне и свой шмассер есць.
А на пороге хаты показалась тетка Галю
- Э-гэ, Кастусь, идзи снедаць. Я драникав напекла.
***
На бывшем помещении почты, прямо поперек «пошта» от руки криво написано «комендант», висит мокрой тряпкой флаг.
На ступеньках крыльца, с закрытыми глазами прислонясь спиной к балясине шатких перил, вероятно, очень давно сидит офицер. Непонятно - то ли спит, то ли уж очень задумался. А может просто греется, подставив лицо солнцу. Сидит себе и никакого внимания не обращает на жиденькую колонну пленных, выходящую на площадь.
Единственное окно почты на улицу наполовину забито куском фанеры. Но вероятно, его забивают каждый вечер, потому что каждое утро… и это уже почти ритуал такой – изнутри в фанеру ударяет чья-то сильная рука и она, потеряв несколько гвоздей, описывает полукруг и каким-то чудом повисает под окном, покачиваясь затухающим маятником. А из проема, в котором отсутствует оконная рама, высовывается заспанное лицо в исподней рубашке. По-хозяйски обозревает вверенное под его начало пространство с площадью, с улочкой, уходящей куда-то вбок, с немецкими пленными, что приступают к работе, наконец, останавливается взглядом на новеньких погонах с темно-синим кантом и четырьмя звездочками.
- Капитан зайди. Ты что, опять всю ночь на крыльце просидел? Если пришел снова проситься на фронт, то я окромя штрафбата или трибунала ничего предложить не могу. Свой рапорт можешь в сортире вылавливать. Но… похоже в верхах все же судьбу твою крутят. Другой тебе будет приказ… ночью пришел. С тебя причитается.
У капитана сначала появилась очень легкая улыбка на губах, потом открылись глаза, пятерня прошлась по короткому «ежику» волос. Вставая, охнул, разминая затекшие ноги, и уже собрался было войти, как на крыльце, тяжело пыхтя как паровоз, появился толстый поляк. В руках большущий поднос, накрытый вышитым рушником.
- Проше мой пани, проше дзверми отворте.
- Входите, пан Вуйцик, входите. Пан подполковник изволили проснуться.
- Дзенкуе пан Смирницки…
Хотя вот уже несколько лет как почта в поселке не работает, запах сургуча, штемпельной краски, и прочие запахи присущие почтовому отделению никак не могут выветриться. Его не может перебить даже резкие запахи одеколона «ландыш» и солдатская махорка, коими не гнушается подполковник, когда папиросы кончаются. И это, кажется, доставляет удовольствие пану Вуйчику, проработавшему здесь почтмейстером всю свою жизнь.
Поляк поставил свой поднос на стол:
- Пан подполковник бедзи на снидани…
- Что по-русски не можешь, мать твою так?
- Так мой пан. Зрозумею трошки
- Если трошки разумеешь, то какого… Все, дальше говорим только по-русски. Теперь и во веки веков это советская территория. Аминь. Разумеешь? Повтори, что хотел сказать вначале
- Панове будэт… э… завтрак… э…
- Ну, ну, давай-давай дальше. Ветчина? Яйца?
- Так мой пан.
- Опять? Какой я тебе «пан»? Говори, гражданин начальник… или комендант.
- Так, так. Я…
- Все, свободен. Спасибо. Завтра гроши привезут, рассчитаемся.
Вуйчик еще немного топчется, видимо хочет еще что-то сказать, но только недовольно поводит носом и выходит.
- Садись капитан завтракать.
- Спасибо, я уже. Так…
- Как хочешь.
Подполковник чуть побренчал рукомойником. Вытираясь полотенцем, критически осмотрел уже слегка щетинистое лицо свое, щелкнув для порядка подтяжками по полноватому животу, сел и принялся за еду.
- Да, не стой ты… садись. Знаешь, Валерий Иванович, надоел ты мне хуже горькой редьки. Так что я даже доволен, что отбываешь по приказу с глаз моих. А поскольку мы надо думать до окончания войны точно не свидимся, то разреши ты мое любопытство – за каким таким, тебя, боевого офицера, смершевца, в такую дыру заткнули? А теперь, я так понимаю, еще дальше прячут с глаз своих. Я твои документы смотрел-смотрел, ни хрена не понял, в деле личном твоем шик-блеск красота, прям доска почета... Не боись, не заложу, можешь прямо говорить.
Валера, ногой двинул к окну табурет, сел и достал серебряный с гравировкой портсигар. Вынул папиросу, аккуратно постучал ее о портсигар. Закурил и стал смотреть на площадь, где пленные начали возить в тачках гравий и засыпать воронки от снарядов, мин, бомб – уничтожая свидетельства еще недавних боев.
- Иваныч, не тяни… я же сказал, со мной умрет, будь
