помине… кхм… ну, то ладно. У меня к тебе… как бы это… вопрос, не вопрос… считай, вроде любопытства имеется.
- А вот у меня к вам, Апанас Захарыч дело есть.
- Слушаю.
- Вчера я целый день отсутствовал…
- Доложили уже. На заставу ходил пешком. Мог бы и таратайку попросить, не отказал бы начальству.
- Хорошо ваша разведка работает. Добро. Ну, а коли знаете, я не буду вам рассказывать, в каком состоянии, как загажена, и в какой разрухе пребывает теперь застава.
- Так то ж партизаны там не одну зиму зимовали… ну и малость нахулиганили. Вроде как для маскировки… разруху устроили…
Валерка вдруг почти по пояс высунулся из окна и внимательно посмотрел вокруг. Ничего подозрительного не заметил. Видать показалось – никак к этой мирной жизни не приспособишься, вечно что-то мерещится. И все же тише, вполголоса продолжил.
- Слушай, председатель, давай каждый будет исполнять свои обязанности. Хочешь перед советской властью быть чистеньким, не иметь неприятностей, проверок разных и прочего избежать? Так ты от своего имени прикажи мужикам за месяц привести в порядок заставу, что можно отремонтировать, что надо – отстроить заново. Я со своей стороны благодарность тебе отпишу и замолвлю за тебя словечко, где надо. Глядишь, твой колхоз сможет быстро оправиться.
- За совет спасибо. Только я, Валера и без твоего совета неделю назад лес готовить начал. А дорогу подморозит хорошенько, за дело примемся.
Валерка усмехнулся, покрутил головой
- Это что же получается? Комендант ваш, задним умом живет? Опаздывает со своими советами? Лезет, паразит, куда не просят?
- Не обижайся, Валера. Ты человек военный… и думаю, не скоро еще на гражданские рельсы станешь.
- Может быть. Может быть и так… - Валерка плевком притушил папиросу. – Ладно, у вас тоже был вопрос ко мне…
Теперь настало время Апанасу Захарычу подыскивать слова. Начал осторожно
- Может и не мое это дело, Валера, но объясни, как ты собираешься поступить с пани Кристиной?
- А что, с ней как-то надо?.. – Валерка для себя самого неожиданно вдруг вспотел.
- Я к тому, что теперь пока не до нее, но скоро у советских органов появятся вопросы к ней. Она хозяйка имения, по старорежимному помещица, которой здесь почитай все принадлежало прежде…
- Вон вы про что, Апанас Захарыч.
- Да, и сельчане про вас болтают разное. Я, понятно, не суюсь в ваши отношения, не мое это дело. Только хочу сказать, что в октябре тридцать девятого, когда в селе советскую власть назначили, то первым делом арестовали двух старух – теток Кристины, приживалок, которые может полста лет здесь жили до того и никому никакого вреда не причиняли. Что с ними стало – не слыхал. Думаю, что отправили далеко… А тут, сам понимаешь, разбираться не будут – жена немецкого офицера, помещица… Надо что-то решать пока еще есть возможность пани уйти в Польшу или еще куда, от греха подальше. Сам понимать должен. Да и у тебя, я думаю, через нее могут начаться неприятности…
- Глубоко копаешь, председатель. Она моего друга с того света, можно сказать вытащила, а я, стало быть…
- Не ершись, Валера, я потому и предупреждаю, что не чужая она… ни нам, ни тебе… Думай. Пока время есть – думай. Что надумаешь, скажи. Если что от меня будет нужно… Видит Бог не хочу я панночке обиду чинить, потому кроме добра от нее ничего не видел. И грех на душу не хочу брать, вот тебе открыто признаюсь, если надо будет, сам переправлю в Польшу…
В ночи подморозило. Луна в полнеба поднялась, тени стали гуще и призрачно засеребрится иней на голых ветках деревьев и кустов.
Валерка не торопясь возвращался к себе, изредка спотыкаясь на колдобинах, шагая вокруг поля. По укоренившейся за годы войны привычке, кобура расстегнута, ухо, словно локатор слушает, сортирует и оценивает все ночные звуки, натренированное тело готово мгновенно отреагировать на любую опасность.
Только вот мысли его заняты совершенно иным. Озадачил его председатель своим разговором. «Мог! Ведь мог бы и сам додуматься! Вот ведь что получается. Вот ведь оно как. Выходит все село, про него, с Кристиной все знают, за него думают, решают что делать, как поступить. А он, как какой-нибудь пацан, запутался в бабской юбке и перестал соображать трезво. А между тем, председатель-то прав, мать его за ногу… ну, и что тогда? Проявляется ситуация, прямо надо сказать аховая… требующая если не скорейшего, то уж точно, кардинального решения».
***
В тот самый вечер с ужина при свечах, с рассказа Кристины, с ее признания, все началось. Когда она ушла, поднялась к себе, Валерка не удержался, проведал винные «закрома», и еще долго сидел у прогорающего камина, пока не выпил всю принесенную из подвала бутылку какого-то, как ему показалось, кислого вина. О чем он думал, глядя на блуждающие под пеплом огоньки, он потом никогда не вспомнит. Может и вспомнит только, что кончились папиросы, и пришлось, погасив свечи, подниматься и идти к себе. В полумраке коридора, проходя мимо спальни Крестины, он вдруг остановился и уткнулся лбом в холодное дерево ее двери. И от этого легкого прикосновения, дверь легко и беззвучно отрылась…
Да, она вполне могла оказаться его матерью. И что с того? Может статься, что этого как раз и не доставало Валерке – материнской любви, ласки. В его большой семье, он был старшим, и так выходило само собой, что вся материнская любовь была направлена на самых маленьких. Что ж, это было, наверно, справедливо. Но невосполнимо…
И вот теперь это случилось. Как не назвать подарком судьбы - любовь матери и любовницы в одном лице? Как же тут, пусть даже на время, не лишиться реального восприятия действительности. Хотя бы частично?
И уже потом, когда он смог хоть как-то анализировать свое состояние, вдруг понял, что всю свою сознательную жизнь он только тем и был занят, что искал эту единственную женщину, с которой ему было бы так тепло и уютно. И та ночь стала для него величайшим потрясением, открытием в себе совершенно незнакомого, но такого всеобъемлющего ощущения счастья.
Другим потрясением для него стал и следующий день. День, когда, наконец, он увидел ту «дурничку», что незримо преследовала его. Потрясение это было совершенно иного свойства. От встречи со своим искалеченным войной прошлым в ужасе содрогнулась его душа. Содрогнулась и прокляла все, что связано с войной, с человеческой жестокостью и смертью…
