16.
- Да, е-мое… что ж это, Клим, руки у тебя дрожат, будто кур воровал!
- Так, вы ж сами патрабавали, каб мы не пили з раницы. А без ста грамав у мяне руки и трасуцца.
- Ты же шпильку предохранителя не вставишь в запал гранаты. Тем более на расстоянии метра, если придется. Ты же Клим, на первой же гранате в дуршлаг превратишься. А говорил еще, что рельсы рвал. Поди три года только самогоном, заправлялся? Глянь как Мыкола ювелирничает – любо-дорого смотреть. Да и у Яна хорошо получается, а ты…
- А вы паспрабуйце у ледзяной вадзе, у балоце пару дзён паляжаць, пакуль патрэбны склад падасца. Без самагонки нияк нельга, руки вось и трасуцца.
- Да я все понимаю… эх… - Алешка крякнул от досады, почесал затылок и вдруг широко улыбнулся, - Ладно, все на сегодня, бойцы. Чему смог научить, научил. Завтра с утра в поле несколько мин сам сниму, а дальше все в ваших руках. Сами видите – дело нехитрое, но требует предельной осторожности, внимания и аккуратности.
Клим, мужичонка в три вершка ростом и совсем седой как лунь, попробовал все же оправдаться:
- Алексей… как по батьке-то тоби?
- Да не важно. Просто Алексей.
- Усе нам зразумела. А сто грам для адваги не перашкодзиць. И руки трэсцися не будуць. Вось тыя крыж.
- Это как?
- Ягор перевядзены
- Это Клим стал быть, побожился.
- Ну, добре. До завтра. Начнем с моей стороны, а послезавтра сделаем проход от вас, чтобы сапоги не снашивать.
- И то ладно. Да ты, Алексей, за нас не боись, мы зараз сами бояться будем.
- А вот это, Егор, как раз то, что нужно. Когда в человеке живет страх, сам организм для самозащиты становится очень осторожным. Осторожность важнее всего для сапера. Егор ты это… мужикам объясни, если что непонятно сказал.
- Мудрено сказал, Алексей, но понятно. Так и я завтра с имя зараз буду. Ты не гляди, что одна рука, да один глаз, я пока еще не навоевался. Еще повыдергиваю малость из земли эту заразу!
- Ягор, а цябе жонка пусциць? За адну руку лёгка можна да падола прывязаць. Як развязвае будешь?
- Зубами!
- То добре. А може…
Мужики позубоскалили немного и, наконец, взялись за шапки, простились и забухали сапожищами вниз по лестнице.
Чудаки, право же. Думали, что Алексей не заметит их маленькой хитрости – еще в самом начале «ликбеза» по минному делу, пристроили в уголке небольшую корзинку и прикрыли ее стулом. В корзинке под чистым вышитым петухами рушником оказалось с десяток яиц, большой шмат крепко просоленного сала, каравай свежеиспеченного хлеба. Вот как раз запах этого ржаного, пополам с отрубями хлеба и выдал их уловку «незаметного» подношения.
Алешка давно перестал вздрагивать от внезапного появления Лели. С недавнего времени кожей, кончиками каких-то нервов он постоянно ощущал ее присутствие и мог с твердостью сказать, где она в данный момент находится. Вот и теперь, только на коляске подъехал, отодвинув в сторону стул, поднял с пола корзинку, и даже не оглядываясь, протянул ее назад, Леле. В последний момент не выпустил из рук своих корзинку, чуть придержал, чтобы успеть развернуться и заглянуть в ее глаза в надежде увидеть хоть проблеск какого-либо чувства. Эх, мать моя - пустота в глазах, дна не видно.
- Лелечка, не исчезай, побудь со мной. Не надо дичиться? Мне постоянно тебя не хватает. Понимаешь? Ты же невеста моя. Вот вернемся в Москву, вылечим тебя. Само собой поженимся. И детишки у нас пойдут, это как полагается. Но только учти, я много детей хочу. Факт.
Леля послушно присела на корточки рядом с его коляской и начала перебирать содержимое корзинки. На дне обнаружился ярко расшитый кисет с табаком и протянула его Алешке. Алешка поймал ее тонкую бледную ладошку и тихонько поцеловал. Но и это никак не отразилось на Лелином лице. Алешка вздохнул, но сразу же резко обернулся, краем глаза заметив стоящую в дверях Кристину.
- Увы, Алеша, это всего лишь тень прежней женщины. Марта она… для тебя она Леля, пусть будет так, она… Леля внутри эмоционально неподвижна и не воспринимает…
- Да, я об как-то сам догадался, но это ровно ничего не значит… и потом мне показалось, что пару раз в последние дни что-то такое происходит с ней. Мне кажется, она пытается вспомнить, и вы заметили – у нее на голове волосы стали расти… вроде бы…
- Увы, Алеша, это ты пытаешься свои желания выдать за действительность.
Кристину Алешка по совершенно непонятным причинам с самого первого дня стал старательно избегать. Может интуитивно чувствовал, что она пытается пробиться в его сознание. Этого он не мог допустить. Вот и теперь она появилась внезапно, почти бесшумно и сразу же застала за… одним словом, попыталась ворваться в его внутренний мир.
- …März, gib auf den Tisch. Das Abendessen wird nach einer halben Stunde. (Марта, накрывай на стол. Через полчаса будем ужинать). Алеша, до ужина, мне хотелось бы поговорить с тобой. Объясниться.
Леля тихонько исчезла. Алешка подъехал к окну. Солнце уже скрылось за лесом на том берегу, но закат еще полыхал ярко розовыми всполохами и кроваво красной коркой повис на нижнем крае единственного застывшего в вышине облака.
Алешка свернул самокрутку и с наслаждением затянулся душистым самосадом. Кристина, зябко кутаясь в большую, двойной вязки шерстяную шаль, тоже подошла к окну и встала у него за спиной. И повисла пауза. Только дым из замершей в пальцах самокрутки сизой лентой потянулся к неплотно закрытой форточке. Все же нарушила молчание Кристина, тихо прошептав:
- Красота-то какая…
А потом также тихо продолжила:
Закат полосою багряной
Бледнеет в дали за горой.
Шумит в лучезарности пьяной
Вкруг нас океан золотой.
И мир, догорая, пирует,
И мир славословит Отца,
А ветер ласкает, целует.
Целует меня без конца…
Ты, Алеша, напрасно от меня постоянно отворачиваешься… я, быть может, здесь лишь потому, что было мне… теперь уже правда давно, видение… сон такой был, что принесут солдатика и придется мне его возвращать с того света, да к тому же ноги ему пилить. Такое вот видение было. Очень давно, в прошлой жизни еще. И случилось это на пароходе, который увозил меня в Сербию. Помню, тогда мне это показалось ужасным и совершенно невозможным…
- Чьи это стихи? Ну, про закат?
- Не помню. Мне их в девичий альбом один мальчик написал. Давно. Может быть, это был Андрей Белый, точно не скажу, не помню.
- Кристина… вы… - Алешка поколебался, стоит ли начинать этот разговор, но тут же вдруг и решился, - Я знаю, что вы пришли меня уговаривать, ехать с вами на запад. И я так же знаю наперед, что у вас ничего из этого не выйдет. И потом… вы постоянно пытаетесь… не знаю, как выразиться…
- Алеша, я если бы даже очень хотела проникнуть в твои мысли, то у меня ничего из этого не вышло бы. Посему я никогда этого и не делаю. А пришла я говорить не об этом. Я пришла помочь. Помочь с этими минами. Я ничего в этом, правда, не понимаю, но думаю, что если я смогу прямо и откровенно ответить на все твои вопросы, которые касаются личности… характера Хартмана и… словом всего, что может тебя интересовать, то я готова.
- Это другой разговор.
Алешка облегченно выдохнул, радуясь, что не будет «бабских истерик с заламыванием рук», загасил цигарку и, развернувшись в кресле, быть может впервые прямо взглянул Кристине в глаза. А Кристина действительно была в этот миг… миг, нежно окрашенный последним отсветом заката, удивительно красива, той последней вспышкой красоты романтической юности, за которой будет следовать уже зрелая красота женщины, матери…
- Я готова к допросу.
- Ну, до допроса, я своим званием рядового не дорос. Скажем, просто ответы на вопросы.
- Пусть так. Я готова отвечать.
- Хорошо. Только для начала я хочу спросить вот о чем. Если сочтете вопрос мой не очень скромным, можете не отвечать.
- Даже интересно услышать от тебя нескромный вопрос. Слушаю…
- При всем вашем несомненном уме и образовании, вас по ночам кошмары не мучают?
- С чего бы? Не ко мне вопрос. Вот мой муж постоянно этим страдал и потому и ночевал в отдельной спальне.
- Да вы, Кристина,
