присядьте. Что ж передо мной-то… вот так. Куда хотите, сядьте, на стул или на кровать. Сами видите, какие у меня вопросы…
- Да… я это уже поняла. – Кристина не торопясь пристроилась в уголке кровати, обняв одной рукой металлическую спинку, - А что, Алеша, меня непременно должны мучить кошмары?
- Думаю, да. Не каждый же день приходится убивать… верно? Даже, положим, ненавистного или обреченного мужа? Я вам открою маленький секрет. После операции в ту ночь, вы думали, что я без сознания лежал. А я все слышал. Слышал, как вы молитву сказывали Богородице…
- Надо же… не помню, наверно, так и было. И что с этого следует?
- А то, что вы как человек верующий завет «не убий» нарушили. Совесть не мучает?
- Вот вы о чем… - Кристина на секунду задумалась, потом тряхнула головой, словно стряхивая какое наваждение, - Прежде чем ответить, мне придется тоже задать вопрос. Ответь, что такое реальность, а что действительность? Желательно коротко.
- Хороший вопросец. Вспотел сразу, как на экзамене. Попробую ответить. Мне сильно кажется, что это синонимы.
- Не зачет. Это совершенно разные понятия.
- Это как же?
- А вот так. «Реальность» – это то, что есть. Реально. Самая большая… истинная, божественная реальность – это Я. Мое Я, твое… А «действительность» – это то, что происходит в настоящий момент. То, что происходит в настоящий момент, не является реальностью. Действительность это изменчивая форма. Это есть… и уже нет. А то, чего нет, уже прошло, не может быть реальностью… поэтому совсем ни к чему тянуть за собой это прошлое.
- Ну, до таких глубин познания я пока не дошел. Насколько я понял, выходит, по-вашему, что реальный человек в меняющейся действительности может творить все, что угодно… убивать, грабить, насиловать, а потом напрочь об этом забывать, как прошлое, к которому он как бы и не причастен. Это же тогда выходит – «все дозволено и шабаш»?
Кристина не смогла выдержать серьеза разговора и неожиданно рассмеялась. Алешка удивленно поднял на нее глаза.
- Ах, и тебе, Алеша, покоя не дает дух Федора Михайловича? Как, впрочем, всем русским мальчикам испокон века. И все же я попробую возразить. Грех, не может быть реальностью. Реальна только Любовь. И только с любовью можно…
- Убивать? Простите, так мы бог знает, до чего договоримся. Так что, давайте оставим в покое эту тему. Я уже начинаю жалеть, что задал вопрос о совести. И потом… я верю…
- Ладно, давай с другой стороны подойдем к этому. Я знаю, что ты, Алеша, скорее всего, старовер. У тебя божественны твои предки. Но если поглубже копнуть, то окажется, что у твоих божественных предков тоже был свой Бог. И наверняка в едином лице – Вечный, Вездесущий и Всемогущий. Вот и получается, что у христиан – православных и католиков, у иудеев, у магометян… и у староверов Бог один. Пусть Он и называется по-разному.
- Может быть, в этом вы и правы. А сами-то вы, к какой вере клонитесь?
- Ко всем сразу, беря от каждой истинное и разумное. В отношениях добра и зла к примеру. Мое убеждение состоит в том, что не существует отдельно добра и зла, они вместе всегда ходят. А движет всем миром любовь и благо. И случается, что благое дело со стороны выглядит чудовищно… но это все же благо в данный момент.
Если вернуться к началу нашего разговора, то будем называть смерть моего бывшего мужа эвтаназией – благой смертью… прошедшей действительностью, никоим образом не связанной с реальностью… и если бы у меня тогда был цианид, то это только облегчило бы мне задачу - не пришлось бы стрелять.
Последние фразы Кристина произнесла с печальной улыбкой на губах. Но после некоторой паузы снова тряхнула головой и бодро продолжила, - и… давай, Алеша, покончим с этим. Спрашивай по существу.
- Хорошо. – Алеша снова начал сворачивать цигарку, уж больно хорош был табачок. - Тогда такой вопрос… Мне хотелось бы нарисовать себе, как бы это сказать, психологический портрет человека, понять его побудительные мотивы. Причины, толкнувшие его на абсурдный поступок. Поясню - минами можно отгородиться от чего-либо. Можно тайно расставить их против кого-либо конкретно. Но вот так, просто для того, чтобы этой землей никто не пользовался, чтобы земля таила в себе страшный заряд смерти. Не могу понять. Скажите Кристина, мне почему-то кажется, что сам он спокойно прогуливался между минами.
- Тебе, Алеша, кто-нибудь об этом говорил?
- Нет. Но я очень долго из этого окна рассматривал поле. Вот мне и стало казаться, что я видел его тень, как раз во-он там, возле вон того чахлого кустика. В бинокль я видел, что это верба, уже неделю назад на ней появились почки. Сейчас темнеет и не видно отсюда.
- Верба… Алеша, а ты знаешь, я с самого своего детства верила, что эти маленькие пушистики, к которым так хочется прикоснуться рукой - способны оградить от несчастий и изменить судьбу...
- Похоже, что где-то там, рядом с этой вербой и скрывается под землей огромный заряд, способный изменить судьбу всей деревни. Ба-бах и никакого будущего… Ничего не останется. Не будет времени…
- Вот-вот! Après nous le deluge — буквально: «после нас потоп», т. е. после нашей смерти погибай хоть весь мир. Знаешь, что это выражение принадлежит маркизе Помпадур и было употреблено ею при получении Людовиком XV глубоко поразившего его известия о неудачном сражения при Россбахе?
- Я плохо знаю французский, но по латыни это будет звучать так: "Me mortuo terra misceatur igni", т. е. «после моей смерти земля хоть в пламени погибни». И если ничего не путаю, сие изрек Тиберий.
- Хорошо, обменялись познаниями. Наверно, Алеша, в этих последних словах твоих и кроется ответ – никому никакого будущего. После меня хоть потоп. В этом он был весь. И… Алеша… если это тебе поможет… когда мы только приехали сюда, Хартман начал с того, что избавился от всех часов в доме. Ты заметил – в доме нет часов. У моего отца была большая коллекция часов. Каждое утро он ходил по дому и сам заводил их все. Когда они начинали звонить, дом наполнялся какой-то музыкальной радостью. Потом времени не стало. Он боялся времени. Это была его болезнь. И еще. Хартман… ничего, что я своего бывшего мужа по фамилии?
- Как хотите.
- Хартман еще два года назад говорил мне, что война закончится седьмого апреля этого года. Похоже, он был прав. Но два года назад казалось, что война никогда не кончится.
- Чьей победой окончится война, он говорил?
- Разумеется победой Германии.
- И в честь этой победы он хотел… кстати, какой сегодня день?
- Девятнадцатое марта.
- Еще почти три недели. А минировал он поле когда?
- Точно не скажу… кажется… да, примерно в последних числах апреля сорок второго.
- У меня такое предчувствие, что у нас очень мало времени осталось для разминирования. Три недели. Может быть, как раз седьмого апреля и должен был бы произойти взрыв. Непонятно только зачем…
- С лета сорок второго по моим наблюдениям у него начались необратимые изменения в психике. Скорее всего, это началось гораздо раньше, еще до минирования и до часов, но я этого не замечала. Потребовалось еще полтора года, чтобы он превратился в законченного шизофреника…
- Мне очень хотелось бы, чтобы я ошибся насчет даты, но все равно не мешало бы поторопиться. Завтра же с утра мы начнем разминировать.
- Это будет завтра, а сегодня пора идти ужинать. Я слышала, что наш капитан подъезжает и, кажется не один. С ним Опанас Алехнович и… старик-поляк. Я его не знаю, никогда не видела. И кажется он приехал…
- Я немного завидую этой вашей способности.
- Нечему завидовать, Алеша, у тебя она тоже есть. И у всех людей. Только вы все не хотите ее проявлять. А если иногда случайно проявляете, то считаете это чудом. Вы сами себя не знаете, а самое главное – не хотите знать. Увы, вам проще придумать аэроплан, чем открыть в себе способность к полету… Вот так. Ладно, спускайся в столовую. Скоро ужинать будем.
Она ушла, а Алешка вдруг почувствовал какую-то нарастающую тревогу. Он медленно крутанулся на своей коляске, сделал полный оборот, внимательно оглядывая комнату, в которой начинало быстро темнеть. Тревога все нарастала. Подъехал к окну, увидел слева над кроной старой липы первую вечернюю, мерцающую звезду и…
«Вот и звездочка явилась, заглянуть в твое окно. Спи сынок, как завтра встанешь, сразу будешь старше на год. Вот такая эта весенняя ночька»…
Сквозь запах крепкого табака вдруг почудился другой запах. Вероятно, он пришел в комнату с Кристиной и остался здесь после ее ухода. Запах маминых духов! Духов в хрустальной пирамидке, оставшихся стоять на комоде возле зеркала в той прошлой жизни. Мама…
Алешка медленно сполз с коляски, подполз на коленях к двери и долго стоял, упершись лбом об холодный косяк, пока, наконец, не удалось проглотить
