«Глаз — это яйцо, яйцо — это глаз»
Жорж Батай
Вечер не начинался. Он просто был — как старый кот, который залез на диван три дня назад и решил, что теперь это его территория навсегда. В гостиной густо пахло коньяком, пыльными гардинами и «Красной Москвой» Нюры. От камина тянуло не теплом, а ленивой, сонной духотой.
Васе стукнуло восемнадцать. Ровно в полночь ничего не щёлкнуло внутри. Он просто сидел в дедовом кресле, которое было слишком большим и пахло чужим дезодорантом. Кресло его медленно жрало.
Нюра — не бабушка, а «вдова деда», как она сама себя называла с тяжёлым ударением на «вдова» — сидела справа. Монументальная. Тело под халатом в крупных розовых пионах жило своей отдельной, очень уверенной жизнью. Когда она закидывала ногу на ногу, её колено появлялось в комнате как самостоятельный политический субъект.
Лара, крёстная, сидела слева. Та самая, что десять лет дарила носки. Сейчас на ней было платье, которое трещало по швам в районе попы при каждом вдохе. Лара гордилась этой попой — считала её личным знаменем в войне против уныния. Она то и дело поправляла причёску и нервно поводила плечом, пока Нюра сидела неподвижно, будто высеченная из старого советского гранита.
— Ну всё, — Нюра хлопнула ладонью по подлокотнику. Звук получился тяжёлый, как падение мокрой котлеты. — Хватит сидеть. Совершеннолетний. Пора оформлять.
— Что оформлять, Нюр? — Вася сглотнул. — Паспорт менять?
— Жизнь твою менять, — Лара хихикнула тонко, дребезжаще и придвинулась ближе, обдав запахом мятной жвачки и перегара. — Мы тебя, Васенька, плохому не научим. Только хорошему… По-семейному.
Вася слышал только стук собственной крови в ушах. Обе женщины были на грани: у Нюры под глазом мертво дёргалась жилка, а Лара поминутно вытирала вспотевшие ладони о платье.
Нюра первой протянула руку. Ладонь была горячая, шершавая, кольцо больно впилось в колено.
— Не дёргайся, — отрезала она. — Дед твой не дёргался.
Лара потянулась к его ремню. Делала это суетливо, с натужным задором, высунув кончик языка. Пальцы не слушались, пряжка заедала.
— Ой, ну надо же… Напридумывали механизмов, — затараторила она. — Раньше дёрнул за пуговицу — и готово! Нюр, помоги, у меня маникюр!
Нюра отодвинула крёстную тяжёлым плечом и расстегнула джинсы одним коротким хозяйским движением.
Васин xуй вырвался на свободу так резко, что сам Вася удивился. Он торчал вверх — наивный, розовый, почти торжественный.
Лара замерла, прижав ладони к щекам:
— Господи… Какой же он новый. Прямо как из коробки.
Нюра молча наклонилась. От неё пахнуло помадой и валокордином. Она взяла его в рот, и первое, что почувствовал Вася — это зубы.
— Ай!
— Терпи, — прошамкала Нюра, не прерываясь. — Вставные. Присасываются.
Она работала деловито, как будто чистила картошку — основательно и без лишних эмоций. Лара, глядя на это, вдруг сорвалась с места, переступила через журнальный столик, чуть не снеся бутылку, и одним рывком сорвала платье через голову.
Под ним оказались огромные хлопковые трусы в мелкий цветочек.
— Ну чего вытаращился? — Лара кокетливо выставила бедро, хотя голос предательски дрожал. — Сиськи как сиськи. Главное — душа!
Она нагнулась поцеловать Нюру. Буфера столкнулись с сочным влажным шлепком. Нюра оторвалась от Васи, размазав помаду по подбородку тыльной стороной ладони.
— Фух. Челюсть свело, — констатировала вдова. — Всё, Лариска, твоя смена. Я старая для такой акробатики.
Они поцеловались — долго, с громким причмокиванием. Нюра грубо запустила руку Ларе в трусы, и та взвизгнула:
— Ой, дура, руки холодные!
Потом обе повернулись к Васе.
— Выбирай, — сказала Нюра, как приговор.
— Кто тебе больше нравится, Васенька? — пропела Лара, игриво морща нос. — Мама-Нюра или тётя-Лара?
— Можно… обеих? — выдавил Вася.
Нюра коротко хохотнула басом:
— Хваткий. Весь в породу пошёл.
Когда Вася вошёл в Нюру, первое ощущение было обжигающе горячим. Она охнула, вцепившись ему в плечи короткими ногтями с облупившимся лаком.
— Тише ты, медведь, — прошипела она. — Спину не сломай.
Лара не осталась в стороне. Пристроилась сбоку, жадно лизала там, где они соединялись, и приговаривала:
— Давай, давай, жеребчик… Ох, Нюрка, везёт же тебе, какой напор!
Вася двигался. Нюра командовала: «левее», «глубже», «ой, не туда, там радикулит». Лара хихикала прямо ему в пах. Кончил он внезапно, со звуком «Ых».
Они лежали втроём на скрипучем диване. Пахло блудом, потом и «Беломором». Лара дрожащими пальцами пыталась зажечь самокрутку — в мундштуке папиросы уже была забита хорошая щепотка травы.
— Будешь? — спросила она у Васи, затягиваясь глубоко. — Расслабляет лучше любого интернета.
Вася затянулся. Закашлялся. Потом посмотрел на них: на размазанную помаду Нюры, на трусы в цветочек Лары, которые болтались у неё на одной ноге. И его внезапно пробило.
Сначала на ха-ха — громкий, почти истерический смех. А потом, без перехода, слёзы. Горячие, глупые, детские. Он плакал и смеялся одновременно, не в силах остановиться. В голове стоял густой сизый туман от травы и коньяка, а в груди что-то рвалось — то ли облегчение, то ли стыд, то ли странная, щемящая нежность к этим двум потрёпанным, но очень живым женщинам.
— Вы… вы как две добрые голые тётки! — выдавил он сквозь смех и слёзы.
Нюра посмотрела на него со снисходительным прищуром:
— А ты думал, мы кто? Феи из мультика?
Лара выпустила дым колечками и вдруг заржала:
— А помнишь, Нюр, у того француза глаз в пизде был? А у нас — жопы. Демократия, бля. Всё по-честному, без буржуйских изысков.
Нюра крякнула басом:
— Тот француз, видать, не знал, что такое радикулит. А мы знаем. Поэтому и живём дольше.
— Ночь длинная, — подмигнула Лара. — Мы тебе ещё свою гордость покажем. Которая ответ пессимизму.
Вася смотрел на мягкое бедро Нюры — с синей выпуклой веной. Захотелось нажать на него, как на кнопку.
— Завис пацан, — констатировала Лара, растянувшись на ковре. — Нормально. В восемнадцать всегда так: то ли о смерти думать, то ли о сиськах.
Она провела пальцем ноги по его животу. Ноготь был накрашен бордовым.
— Живой, — удовлетворённо кивнула она.
Нюра с кряхтением села, поднимаясь всем телом, будто поднимала роту в атаку.
— Так. Раз начали — надо заканчивать. А то завтра кости не соберу. Показывай, Лариска, свой «антидепрессант».
Они обе встали спиной. Две жопы. Нюрина — монументальная, белая, как старый мрамор. Ларина — поменьше, но «боевитая», с ямочками.
— Выбирай! — хором.
— Дежавю, — хрюкнула Лара.
Васин xуй грустно висел.
— Э… Жопу, что ли? — вылетело у него.
Нюра даже не обернулась. Просто нагнулась. В тишине комнаты явственно хрустнула поясница.
— Ой, блядь… Прострелило, — выдохнула она в диван. — Ладно. Раз заказал — исполняем.
Она сама развела ягодицы. Там было всё по-честному: темно, сморщенно, настоящее.
— Плюнь, — глухо скомандовала Нюра. — А то я сухая, как пустыня Гоби.
Лара тем временем залезла под Нюру, улегшись на ковёр с оленями, и задрала ноги.
— А я тут буду, — заявила она, потыкав себя пальцем. — Для симметрии. Инь и ян, ети его в кочерыжку. Ты туда — я сюда.
Вася перестал думать. Подошёл. Плюнул на ладонь, растер. Нюрина жопа была горячей и неожиданно плотной.
— Расслабься, — прошептал он.
— Ага, сейчас, — пропыхтела Нюра. — Попробуй расслабь, когда тебе в очко восемнадцатилетний тычется. Рефлекс!
Он надавил. Залупа вошла, и Нюра взвыла:
— Сука! Как лом проглотила! Давай уже, не тяни кота за это самое…
Вася толкнулся до упора. Ощущение было дикое. Нюра внутри пульсировала.
— Живой? — спросила Лара снизу, глядя на них как из окопа.
— Ого, зашёл как к себе домой.
Она лизнула его xуй прямо по краю Нюриной попы.
— Лариска, ты оxуела?! — взвизгнула Нюра. — Щекотно!
— Я для смазки! И для моральной поддержки! — отозвалась крёстная.
Вася затрясся от смеха. Нюра затряслась вместе с ним:
— Не ржи! Я сейчас лопну!
Он кончил. Сразу и много. Нюра обмякла, навалившись на диван.
— Всё. Вытаскивай. А то присосу намертво, не уйдёшь.
Нюра медленно разогнулась, постояла буквой «Г», держась за поясницу.
— Полдела сделано. Теперь Ларкина очередь. А то скажет, что я всё себе забрала. Вафли её. По-взрослому. Она крёстная — ей положено до самых гланд.
Лара встала на колени. Вася увидел её пломбу на коренном зубе и понял: это, наверное, самая реальная вещь в его жизни.
— Не тормози, — скомандовала Лара. — Пока я добрая.
Он сунул. Лара приняла глубоко. Горло сжалось вокруг него тёплым пылесосом. В этот момент Нюра пристроилась сзади и лизнула его от копчика вверх.
— Ой, бля… — Вася понял, что он — человеческий бутерброд между двумя очень настойчивыми женщинами.
Кончил он Ларе в горло. Она закашлялась, отпихнула его.
— Кха-кха! В нос попал, паразит. Талант! — размазала молофью по лицу. — Белок. Для кожи полезно.
Нюра сидела на диване и хохотала до слёз:
— Ой, не могу… Ларка, у тебя всё лицо… в Василии!
Вася сел на пол. Голый, липкий, пустой. За окном серело утро. В голове всё ещё плыл густой сизый дым от «Беломора» с травой.
— Ну что, — сказала Нюра, отсмеявшись. Она обняла Лару за плечи. — С днём рождения, Вася. Добро пожаловать во взрослую жизнь.
— Она липкая, — добавила Лара и икнула. — И пахнет хорошим планом… на жизнь.
— Чай будете? — спросила Нюра. — У меня пряники есть. Тульские.
Вася снова заржал — громко, до икоты. А потом заплакал — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Слёзы текли сами, смешиваясь со смехом, с усталостью, с каким-то странным, щемящим счастьем. Он не понимал, что с ним происходит, но чувствовал: что-то важное только что закончилось и одновременно началось.
— Буду, — сказал он наконец, вытирая лицо ладонью. — И пряник буду. Два.
Потому что после такой инициации тульский пряник — это, пожалуй, единственное, что ещё имело какой-то настоящий, земной смысл.