Казачья старина. Глава 6. Савушкино гнездо.

  Старый Савушка умирал от голода. В тридцать третьем многие так погибли. Мы уже похоронили сестрёнок Надю и Полю, и дядю Андрея, и его жизнерадостную жену тётю Дуню. Но дедушка всегда был рядом с нами. Добрый! Весёлый! Затейливый! А сколько песен, загадок, сказок да прибауток он знал! Со всей станицы сбегались ребята к нашей завалин­ке его послушать. И вот лежит он, маленький, беленький. А слёзы льют­ся из глаз у меня и у Коляши. И вдруг дедушка говорит:
– Василёк, казаки не плачут. Ты видел когда-нибудь, чтобы я плакал?
– Нет, – всхлипнул я.
– И вы не плачьте, ка-за-ки.
И умер.
А да тут ишли-прошли ребята молодые,
А да тут ишли-прошли ребята молодые,
Что за ними идуть матушки родные,
Да что за ними идуть матушки родные,
Во слезах пути-дороженьки не вижуть,
Во слезах пути-дороженьки не вижуть,
Во рыданьица словечка не промолвють,
Да во рыданьица словечка не промолвють...
 
Рассвело. Раиса давно встала и гремела чугунками у печи. Наверху заворочалась и заохала свекровь. Семнадцать лет живёт Рая в этой се­мье, три деверёнка и две золовушки вынянчила ей, бабе Марусе, а не слыхала от неё доброго слова. Строгонька свекровь. Зато свёкор, дед Савушка, весёлый да ласковый «жалельщик», как его окрестила жена.
Рая, увидев, что свёкры проснулись, робко шепнула:
– Вчера и хлеб пекли, а Ванюшки что-то не было.
Савелий спустил ноги с печи:
– Ночью опеть стреляли. Кто ж нонче командует в станице?
В боковушке с кровати соскочил Миша:
– Я, папаша, погляжу!
– Да тише ты, байдарский конь, дети спят, – заворчала мать.
В доме занимались своими делами, прибирались, одевали ребятишек, а сами нет-нет, скрывая беспокойство, поглядывали на дверь. Наконец, влетел запыхавшийся Миша и с порога застрочил:
– Красные. Ваня наш в сарае на атаманском дворе. Там у них штаб. А Гнедко у калитки стоит привязанный.
– Видно, скакал домой, сынушка родимый, – запричитала мать.
– Что делать? – все смотрели на Савелия.
– Я думаю, искать Андрюшку. Он ить у красных за командира. Неужто не выручит брата?
Заплакал годовалый Колюшка. Раечка не услышала. От предчувствия  беды застучало в висках, в горле набухал ком.
– Глухая тетеря! Дай титьки дитю! Думаешь, у меня об сынушке серд­це не печалуется, – снова заголосила баба Маруся.
Савелий, зажав руками голову, сосредоточенно думал, не замечая на­зревавшей ссоры между женщинами. Вдруг он опустил руки и резко спросил сына:
– А сколь там охраны?
– Я всё высмотрел, папаша, – торопливо проглатывал концы слов Ми­хаил, – во дворе десять казаков, три иногородних и женщина в красном подшальнике. Да у сарая двое с ружьями, а с огороду – никого. Папаша, а ведь Ваня там не один. Кто-то ещё стонет этак жалобно тоненьким го­лосом. Я с огороду подползал к сараю и слышал. 
– А крепкий сарай? – продолжал выспрашивать Савелий.
– Недавно ставили. Кажись, в девятнадцатом году, – встрял в разговор Федюшка Беспалый, родственник и приживальщик. – Ещё тогда у атамана наш Кирюшка Севаволов ходил в работниках. Он и сарай крыл.
Савелий поднял голову:
– А пол там, интересно, настланный или земляной?
– Кажись, земляной.
Отец задумался, затем, сокрушённо покачав головой, вздохнул:
– Плохо, что все сыны в разброде: от Абраши вестей нет, да и Андрей, как ушёл к красным, так и не кажет носа домой. Остальные совсем далёко.
Мать встрепенулась:
– Нюра, пойди, дочка, к Авдошке Тимониной. Можеть, Андрюшка там. Давеча баба Вера сказывала, что ходит он до ей.
Нюра, набросив на голову материн полушалок, стрелой метнулась со двора.
– Давайте йисть, – Савелий сел за стол, – Раиска, что там в чугунке, опеть кондёр?
– Так он же с салом, папаша.
Быстренько накрыв стол, Рая ушла к себе за занавеску.
– Ты иде пошла? – строго спросил Савелий, – садись йисть.
– Я не хочу.
– Садись, тебе дитё кормить надо! – прикрикнула свекровь.
Когда выскребали ложками последнее, вбежала Нюра.
– Не было его. Уж пять дён не было. Уехал, говорит Евдошка, ваш Ан­дрей на важное задание.
– Знаем это важное задание, – проворчал Савелий Михайлович, – схо­роны искать да сундуки трусить. А ты давай, Нюрочка, к столу. Поешь. Рая тебе отсыпала в чашку.
После ужина никто не выходил из-за стола. Притихшие, все смотрели на отца, даже Коля молчал, сосредоточенно сося палец. 
«Что ж я сделаю? – думал Савелий. – Остались старые да малые. Картина невесёлая. А как хорошо жили! Служба, крестьянские заботы, нарожали с Марусей вон двенадцать детей! Иван – старший! Отважный казак. Четыре Георгиевских креста имеет. Офицер. В белой папахе хо­дит. Да долго ли ему ходить? Абрам тоже храбрец. Где сейчас его носит судьбина? Вася, Миша, Гриша и Ефрем на германской головы сложили. Ещё неженатые были. Только и остались после них медали и кресты. Ан­дрей у красных воюет, свою правду ищет. От Александра  вестей нет, как сгинул. Ещё две дочки замужние. Обеих отдали в станицу Троицкую за двоюродных братьев. Зятья теперь у Деникина казакуют, дочки без защи­ты с малыми детушками да стариками остались. Дома только младшеньк­ие, Нюра и Миша, старый Федюшка, жена да сноха Раиса с четырьмя детьми. Через неделю-другую боронить, сеять надо. Коней всего пара осталась...»
  – Савуска, – трёхлетний Василёк дёрнул деда за палец, – поехали за папаской!
      Заплакала Раиса. Сквозь всхлипывания она горько выпаливала:
  – Убьють!..  На рассвете расстреляють... Вон и Нюра говорит, что братья Даниловы на улице шашками махали, похвалялись старикам, что к утру порубять всех беляков.
       Маруся отозвалась на слова снохи болезненным вскриком и, стиснув виски руками, завыла. Савелий ничего не слышал: всё думал, как спасти сына. И вдруг пришло решение, которое подспудно вызревало в нём с самого начала:
  – Будем подкоп делать. Сейчас ещё светло. Смеркнется, и пойдём.
  – Хто? – с надеждой выдохнул Мишунька.
  – Дед Пихто. Пойдём мы с Раисой. Мать больная, дед Федюшка без пальцев. Куда ему? Вы с Нюрой ишо детва. Стемнееть, и пойдём, – руба­нул он.
  Весь день семья не находила себе места. Давно подготовлены и сло­жены в мешок инструменты. Рая с Нюрой набили подсумок едой. Миша накормил и выгулял Серка.
  – Коня-то, как будет совсем темно, отведёшь к куму, дяде Егорушке. Привяжешь за старую вышню на задах и домой. – Савелий пристально посмотрел сыну в глаза. – Понял? До-мой!
      Пообедали, когда сумерки уже накрыли затаившуюся станицу. Про­щались недолго, с надеждой на лучшее. Только Раиса прижала к груди старших девочек Надюшку и Полюшку да клюнула в лобики Коляшу и Василька.
       Вышли на задний двор и огородами стали пробираться к атаманской усадьбе. Мартовский морозец укрепил пахотные кочки, и ноги не прова­ливались в созревающую почву. Забрехали соседские собаки. Рае стало страшно.
  – Зайцы, наверное, – заметив испуг снохи, буркнул Савелий.
  Метрах в ста от атаманского огорода, у стожка, остановились. Ждали, пока умолкнут собаки. Четверть часа сидели молча, погружённые каж­дый в свои думы.
  – Пора! – чуть слышно шепнул Савелий. Но Раиса его поняла. При­гнувшись, они осторожно приблизились к стенке большого сарая, вероят­но, предназначенного для хранения крестьянского инвентаря. Савелий поскрёб ножом по стенке.
  – Кто там? – сдавленным шёпотом спросил по ту сторону Иван.
  – Свои. Мы с Раисой. Рыть подкоп тебе будем. Готов бежать?
  Иван от радости замешкался с ответом. А Савелий озабоченно поин­тересовался:
  – Где охрана? Не знаешь, стоят там, у входа?
  – Нет. Йисть пошли. Уже песни горланять.
  – Слава Богу! У тебя руки-то связанные?
  – Да, верёвками.
  – Ну, дай знать хоть как-нибудь, где ты.
  Иван чем-то глухо шаркнул по стене в правом углу.
       Сотворив молитву, начали копать. Савелий изо всех сил врезался ко­роткой лопатой в подмёрзшую землю, а Рая быстро выгребала её тяпкой подальше от наметившегося лаза. Работали около двух часов как за­ведённые, повторяя одни и те же движения. Пальцы окоченели. Нако­нец, рухнул в проделанный лаз верхний слой земляного пола. Останови­ли работу, чтобы немного передохнуть. Шёпотом переговаривались с Иваном:
  – Ванюша, ты там один?
  – Один. Рядом