Перед комиссией по раскулачиванию стоял невысокий статный казак лет тридцати с небольшим, одетый в парадную черкеску. На ногах сверкали новые яловые сапоги. Он нарочито спокойно смотрел на Митьку Селинова, лодыря и пропойцу, который два года назад нанимался к нему табунщиком. Тот недавно вступил в большевистскую партию и теперь распоряжался судьбами станичников.
– Як воював? – медленно повторил вопрос Иван. – Оружию справляв.
– З зэлэными козакував тэж?
– Тэж, – ответил Иван и язвительно добавил: – Оружию справляв.
– «Имие, – Митька посмотрел в замусоленную бумажку и, с трудом по слогам разбирая написанное, прочитал: – Дюжину конэй, четыре коровы, дэвьять свынэй...» – Вдруг он прервал чтение и, наливаясь гневом, заорал: – Если б ты, кулацька харя, ны воював у красных, то щас я б тэбэ вбыв. – И, уже взяв себя в руки, более сдержанно обратился к секретарюТимке Сердюку, который, с синими от чернильного карандаша губами и языком, корпел над длинным списком зажиточных казаков станицы: – Пыши: роскулачить усих Кулешей. Усих, – повторил он с нажимом.
2
Рано в раньце воду брать,
А за нэю козаченько
Вэдэ конэй напувать...
Из казачьей песни
– А старуха як схватэ йёго за бороду: це ны моя кудэля, ны моя! – закончил он очередную байку. Наташа засмеялась. Федька, довольный, что рассмешил сестрицу, вдруг пристально посмотрел на неё и спросил: – Наташка, ты такая взрослая, а что не ходишь на вечер с девчатами?
– А то ты не знаешь? Папашка не пускает. Говорит, что надо подрасти.
– А вот и нет. Слышал, как батько матери говорил: «Ты её хоть раз отпустишь, завтра ж засватают, – и, передразнивая отца, грубым голосом закончил: – Яка гарна дивчина пыднялась».
Наташа ничего на это не ответила. Она закончила последнюю строчку и, обрезав нитки, вывернула рубаху налицо:
– А ну, Хведько, примеряй.
Мальчик надел обновку и глянул в большое зеркало, которое стояло в проёме между двух узких окон комнаты:
– Гарно! Всё, что ты делаешь, гарно. И сама ты вон какая.
Наташа бросила взгляд в зеркало: на неё смотрела небольшого роста ладная девушка с чёрными стрелками бровей и ярким решительным ртом. Тонкую девичью талию подчёркивала синяя в горошек кофта с басочками поверх широкой накрахмаленной синей юбки.
– Скидай рубаху, а то вымажешь, – прикрикнула она на брата, а сама, перекинув длинную косу за спину, ещё раз краешком глаза взглянула в зеркало и уселась за работу.
Наташу не пускали гулять – это правда. Батько и мать не хотели и боялись её замужества. Жаль им было расставаться с дочкой. Работала она много, весело и как-то без натуги, играючи. Без Наталкиных рук мать не управится: казаков полон дом. Обстирай, обшей, накорми. В поле – что косить, что снопы вязать – первая. И с конями управляется не хуже хлопца.
– Ой, Павло, ещё бы годика три Наташка посидела дома.
– Так ты ж смотри за ней, не выпускай на улицу.
Но сколько ни держи дивчину, а найдётся на неё парубок.
Пришли как-то звать подружки Наташу на праздничную вечеринку. У тётки Ольги, её матери, сто причин, чтоб не отпустить девчонку: и работы видимо-невидимо, и вечеринка в нехорошей хате, и Евангелие ей читать старикам надо. А дядька Павло тоже ни в какую:
– Мала ще, – твердит.
Пришлось Наташе последнее средство пустить – слёзы. Она редко плакала, но знала, что перед её слезами мать и отец не устоят.
– Иди, – сжалился батько, – только не ночуй там.
А как не ночевать? Весь смысл этих вечеринок и был в том, что в доме оставались на ночь только девчата и хлопцы. Они играли, танцевали, пели, перебрасывались тайными словечками, колечками. И это на виду у всех.
И, главное, нужно было так провести ночь, чтобы не уронить себя в глазах остальных, чтобы не перейти грань дозволенного. Жутко интересно!
Надо ли говорить, что Наталка оказалась на высоте. И одета она была со вкусом: шерстяное платье с белым воротником из кружев ручной работы (сама плела!) – совсем как боярышня, на ногах ботиночки со шнурками. И к откровенным шуткам относилась сдержанно, только этак приподнимет стрелочку брови и усмехнётся одними губами. А запела «як бьецця сэрдэнько» и пленила с десяток парубков. И ей понравился один. С другого конца станицы. И его, конечно, побили местные ребята, не дожидаясь утра.
А на другой день бедному Натальиному «батькови» пришлось «шукать» по огороду гарбузы. Их преподносили, в полном согласии с дочерью, Мишке Ковтышнему, Гришке Зоре, Андрею Мерефянскому, Прошке Дидко.
– Кажись, всё, от женихов отбились. А что ты там, на вечере, такое делала? – поинтересовался отец.
– Ничего. Заспивала раз.
– Надо было тебе сказать, чтоб рот не раскрывала, – вмешалась в разговор мать.
– Поздно. Женихи уже под окнами стоят, – растерянно пробурчал отец и раздражённо добавил: – Давайте управляться и будем вечерять.
Отец с сыновьями пошёл на скотный двор. Наталка убирала со стола. Мать суетилась у печки. Старики Прокофий и Настасья помалкивали на лавке, ждали ужина. Мать полюбопытствовала у Наташи:
– Так никто тебе сегодня не приглянулся?
– Нет, – ответила девушка, но не очень уверенно.
– Ну, и чёрт с ними, ещё богато женихов будет.
Вдруг на улице раздался цокот копыт. Женщины выглянули в окно. Перед их воротами остановилась тачанка, на ней сидели незнакомые люди: два казака, старуха и чернявая казачка лет сорока пяти. А на высоком кауром жеребце красовался, словно на картинке, чернобровый парубок лет семнадцати, как две капли воды похожий на пожилую женщину.
Ольга глянула на дочь. Её щёки пылали. Сквозь полуприкрытые ресницы блестели радостные глаза.
– Он? – вопросительно шепнула мать. Девушка утвердительно кивнула головой.
Дело принимало серьёзный оборот. Наташа укрылась в спальне. Мать пригласила сватов в хату, а сама побежала за мужем.
Сватанье вели тётка отца Пелогея и дядька жениха Степан Кулеш, основательный мужчина, единственный из гостей знакомый Павлу. Встречались на Круге. Степан представил своих родичей: Афанасия и Прасковью Кулешей – зажиточных казаков, владельцев мельницы и табуна скаковых лошадей. Павло и Ольга тоже не из бедных. Старый Прокофий Клюй удовлетворённо крякнул: «Ровня!»
Сваты друг другу понравились, что редко бывает. Гостям захотелось посмотреть невесту, так ли она хороша, как описывал Иван. А что додельница, узнали ещё утром, как только Иван уговорил сватать её. Справилась о том младшая сестра Ивана Дашка. Узнала, что девушка шьёт, вышивает, косит, со скотиной управляется. А ведь ещё пятнадцати нет!
Мать позвала Наташу. Сваты ахнули:
– До чего же маленькая! Ноженьки, как у ребёнка. Но гарна, гарна.
И молодых на время выпроводили из хаты.
Наташа стояла в саду под грушей. Солнечные блики вечерней зари осветили её пышные пепельные волосы, и она стала похожа на царицу в короне.
Иван заробел, но всё же спросил:
– Так ты не рассердилась, что я так зараз пришёл со сватами?
Наташа молчала, потупив голову. Иван продолжал:
– Мне как сказали, что сватать пошли Мерефянские, да Дидки, да Зори. Ну, думаю, заберут у меня Наталку. Пристал к родычам: сватайте за меня. А как ты начала давать гарбузы, наши разозлились: «Шо, вона и нам гарбуза дасть?» Наталка, сердечко моё, скажи, люб я тебе или нет? Ну, хоть кивни головою, пойдёшь за меня?
Наталья несмело подняла на Ивана серые лучистые глаза.
– Голубочка, – Иван от радости нежно подхватил её и, как пушинку, посадил на ветку груши. Наташа по-детски рассмеялась и спрыгнула прямо в руки казака.
– Что это такое? – смутил их суровый голос Ольги. – Не засватана ещё, уже вешаешься. А ну – бегом в хату. Вас там ждут.
Весельчак Афанасий, отец Ивана, встретил невесту вопросом:
– Ну, что, Наташка, пойдёшь за нашего Ивана или гарбуза дашь?
– Пойду, – ответила Наташа и сама испугалась своей смелости.
– А ты, Ванька, будешь любить жинку?
– Так как же её не любить? – расцвёл счастливой улыбкой Иван.
– Я свою дочку неволить не буду, – улыбнулся Павел, – выбрала себе суженого, пусть живут.
Тётка Афанасия достала из сумки хлебную ковригу:
– Мои ж вы голубчики! Становитесь рядком! Да головы, головы наклоните. – Она разломила над головами Ивана и Натальи хлеб. – Вот теперь вы жених и невеста. Теперь мирком да ладком и за свадебку, – поклонилась она хозяевам. Батьки встали и ударили по рукам.
– Ну, мать, доставай из печки, что есть. А вы, сваточки, садитесь на покутю[1]. Выпьем за молодых, за их жизнь семейную. Чтоб любили друг