А теперь я как ебанько сижу по вечерам на кухне, пью в одно горло и разговариваю с пустотой.
И всё думаю: может, мне собаку завести? Из приюта. Не щенка, нет. Щенка мне не вывезти. Этот бесконечный «гав-гав, посмотри на меня, я такой весёлый». Я хочу нормального такого старичка. Хромого, с потухшими глазами. Чтобы понимал, что ничего весёлого в этой жизни нет, сплошная суета. Чтобы на меня был похож. Уставший, облезлый, но живой.
Был бы ты рядом, ты бы сказал:
— Заводи. Только если сучку заведёшь, не смей называть её Чиччолина, уймись уже, старый хрыч, и не еби собаке мозг. Назови просто Жучка. А я бы всё равно Чиччо назвал. Чтобы хотя бы кличка бодрила.
Мужчина сидел за кухонным столом. Перед ним стояла кружка чая, рюмка и сковородка с поджаренной яичницей и кусочками докторской. Бутылка «Дербента» 0,5 пряталась внизу, между стеной и ножкой стула, словно боясь быть уличенной в чём-то преступном и получить от Клавдии Георгиевны люлей. Сверху на эту унылую композицию ложился тусклый жёлтый свет, выхватывая плешь на седом загривке, недельную щетину и рыжую майку-алкоголичку, заправленную в серые треники.
— Как кофе с утра бодрит! Хотя ни фига оно уже меня не бодрит, скорее расслабляет, особенно если грамм сто коньячка в него бухнуть. Но с коньячком кофе — вещь!
Он замолчал, о чем-то задумался, а потом продолжил разговор с невидимым другом:
— Прикинь, Витяй, вчера мне стукнуло шестьдесят пять. Шестьдесят пять лет, дружище! Помнишь, мы раньше считали, что после шестидесяти жизни нет? Я живу, а ты не дожил... Значит, на пятьдесят процентов мы были правы, а на пятьдесят — нет.
Я иногда думаю, может, и к лучшему, что ты не дожил?
Тут, если честно, такая херня творится... Новости откроешь — сплошные военные сводки. В телефоне только беспилотная опасность дзинькает.
Он тяжело вздохнул, устало взглянул на экран телефона, который недавно беззвучно вспыхнул и погас.
— Дома... Клавка вроде есть, а живём как соседи. «Привет-пока и не пей, сволочь такая» — вот и весь разговор.
Дети в свои жизни ушли, звонят иногда: «Папа, денег дай». Внуков нет, и будут ли ? Большой вопрос. За тридцатник, а они всё для себя живут.
Работа вот только если... но я так устал, и на ней такая шняга... Ни смысла, ни денег, сплошной бег по кругу. Раньше хоть знали, куда бежим, нам что-то обещали, а теперь бегу по инерции, лишь бы с круга не вынесло. Вот..добежал до пенсии, но ни фига, буду бежать дальше. Пока не попросят или не вынесут. Иначе полный кирдык.
Ты бы меня понял и сказал:
— Мишка, остановись! И съебись куда-нибудь на пару недель. На Байкал, например. Или на рыбалку сходи, совсем диванным боровом стал. Я бы тебя послал, конечно. Стар я стал и для Байкала, и для рыбалок.
Максимум могу с пивом поболеть за наших, за красных. И всё.
Ни секса не хочу. И любви. Отвык. Отвык от этой бестолковой суеты.
Хочется, чтобы кто-то по мне скучал и радовался, когда прихожу домой. Просто так.
Он представил, как кто-то живой и теплый ткнётся холодным носом в его колено, а он почешет того за лохматое седеющей ухо и вдруг негромко засмеялся сухим трескучим эхом.
— Уж пусть это будет Чичча! И не спорь, Витяй!
Будем с Чиччой сидеть, смотреть друг другу в глаза и молчать, как когда-то с тобой.
Ты, друг, умел молчать лучше всех. С тобой как-то тишина звучала.
Помнишь, как тогда... под дождём?
Домой неохота. Он льёт. У нас бутылка портвейна на двоих. И мы сидим под дождём, как бомжи. Без слов. Только ночь, дождь, мы и тишина. Вот такого мне и не хватает. Чтобы с кем-то молчать — и не пусто.
Ты скажешь: «Мишка, открой записную, позвони друзьям».
Звонил. «Давай как-нибудь увидимся?» — и видимся на очередных похоронах. Контакты в телефоне есть, а друзей нет. Остались только воспоминания. И сожаления.
Помнишь, ты говорил: «Хорошо, когда есть что вспомнить!»
Я тебе сейчас знаешь что скажу: плохо, когда больше нечего к воспоминаниям добавить. Вот, блядь, я и приплыл. Добавлять мне в них больше нечего. Всё уже было. А новое не липнет.
Всё же заведу собаку. Обязательно. Назову её... ну, ладно, не Чиччо.
Потом придумаю.
Буду гулять с ней. Медленно. Без цели. Нюхать воздух. Смотреть в светящиеся окна, представлять, кто в них живёт.
Буду думать, что ты идёшь рядом. И ворчишь на меня: «Опять чеснока наелся. На, зажуй “Орбитом”».
А я скажу:
— Это не чеснок. Это котлетки с аджичкой. Ты ж так любил, помнишь?
Собака хвостом махнёт, мол, да, норм, котлетки были, по-домашнему.
И ты где-то там, в углу моей черепной коробки, усмехнёшься. Мол, молодец старик, ещё держится.
А я правда держусь. За тебя. Потому что, если бы не ты, я бы давно сдулся. Даже если тебя нет.
А может, ты и есть. Просто сидишь тихо, как ты умел. Ждёшь, пока я допью чай, дерябну рюмашку, зажую яишенкой, поглажу Чиччу, вдохну полной грудью.
И тогда скажешь: «Ну что, старый хрен. Пошли. Я за тобой.
Только чтоб быстро, как у тебя. Раз — и всё». Я, в принципе, готов.
8
1600000000
1600000000