оснований, - что у них просто не может быть ничего общего. Однако, - поди-ка ты!.. – они подружились, да ещё так крепко, что не побоялись настроить против себя весь окружающий мир. Гораздо позже Олеська осознавала, что они все трое были довольно-таки мрачноватой компанией, на которую все окружающие косились с раздражением и неодобрением. В классе они открыто противопоставили себя всем, хотя, в принципе, глядя правде в глаза, в этом совершенно не было никакой необходимости. Тем более, что все остальные ребята тоже заразились Олеськиной мечтой о милиции, - то есть, были, вроде как, их единомышленниками, а никак не врагами. И им всем, наоборот, следовало бы объединиться с ними, подружиться, - ведь у них всех в действительности были совершенно одинаковые цели и стремления. Но не тут-то было!.. Даже в своих одноклассниках они почему-то увидели смертных врагов, - не больше, не меньше, - и никак не желали даже попытаться найти с ними общий язык.
В лагере повторилась та же самая история. Их терпеть не мог весь отряд во главе с вожатым. Олеська в определённой степени переживала из-за этого, но, признаться, не слишком сильно. Ведь рядом были они, её верные боевые подруги, которым она доверяла, как самой себе. Она твёрдо знала, что они никогда её не подведут, и поэтому осуждение всех остальных для неё ровным счётом ничего не значило.
Лагерная смена закончилась. Они все вернулись домой. В школе началась третья четверть. И в один из первых же дней этого второго полугодия Олеська поссорилась со своими верными боевыми подругами.
Откровенно говоря, это даже и ссорой-то назвать было нельзя. Просто Олеся что-то не поделила с Катей Торкачёвой, - причём, их размолвка произошла из-за какой-то мелочи, не заслуживающей особого внимания. Ира Лебедева, по своей извечной привычке, не стала вмешиваться и открыто принимать чью-либо сторону. Но, когда на следующий день Олеська пришла в школу, оказалось, что её верные боевые подруги, за которыми она была готова идти и в огонь, и в воду, уже успели примкнуть к куда более дружелюбной компании Марины Четвертной, с радостью открывшей им объятия. А Олеська в очередной раз осталась в гордом одиночестве, под градом насмешек и издёвок.
К счастью для неё самой, к одиннадцати годам у неё давно уже выработался иммунитет к любым оскорблениям подобного рода. В ответ на их многочисленные насмешки Олеська лишь гордо расправляла плечи и вскидывала свой упрямый подбородок ещё выше, никак не показывая, что они достигают цели. И, хотя одноклассники интуитивно и догадывались, что она далеко не так бесчувственна, как пытается это изобразить, Олеська ни разу не дала им реального повода удостовериться в этом. Ну, а поскольку довольно бессмысленно смеяться над человеком, который на это совершенно никак не реагирует, то, некоторое время спустя, её оставили в покое.
Справиться с внезапно навалившимся на неё одиночеством оказалось гораздо труднее.
Нет, нельзя было сказать, что Олеська превратилась в парию, с которой никто не желал знаться. Помимо закадычных подруг Марины Четвертной и примкнувших к ним теперь Кати и Иры, в их классе было ещё немало девочек, не относящихся, вроде бы, явно, ни к той, ни к другой компании. И Олеська, конечно же, могла общаться с ними, сколько ей было угодно, но это было уже сосем не то… И она ужасно страдала из-за этого своего вынужденного одиночества…
Впрочем, Олеська заранее знала, что особенно мучительными будут только лишь первые две-три недели. А потом все привыкнут к сложившейся ситуации, и жизнь опять войдёт в свою колею. Даже она сама, что самое главное, скоро привыкнет и перестанет придавать случившемуся такое серьёзное значение. Большую часть своей недолгой пока ещё жизни Олеська была одинока и никогда не видела в этом ничего особенного. Просто за последнюю пару месяцев она уже слишком привыкла к своим подругам, и потерять их теперь вот так, в одночасье, было особенно мучительно.
Но, как выяснилось чуть позже, это было ещё не самое страшное. На урода все невзгоды, как говорится, - а Олеська в данном конкретном случае оказалась тем самым пресловутым уродом из поговорки.
В один из первых же учебных дней Вера передала Олеське записку с просьбой срочно вернуть ей справочник. И после уроков Олеся, сломя голову, помчалась к ней домой, чтобы отдать книгу. Вера не стала объяснять ей, чем вызвана такая спешка, - просто поблагодарила за оперативность, и на этом они расстались.
Вера по-прежнему часто приходила на переменах, но теперь она всё время проводила с компанией Марины Четвертной и с другими девочками, а с Олеськой лишь здоровалась мимоходом. И это было по-настоящему обидно. После той близости, которая возникла у неё с этой девушкой в конце предыдущей четверти, после знакомства с её дядей и вообще после всего того, что их связывало, Олеська чувствовала себя преданной. Получалось так, что от неё отвернулись не только её подруги, но и Вера, которая почему-то встала на их сторону в этой размолвке. Ведь с остальными девочками она по-прежнему продолжал довольно оживлённо общаться, и лишь Олесю словно совсем и не замечала.
Всё это было странно и совершенно не понятно. И Олеська терзалась днём и ночью, пытаясь понять причины такого внезапного охлаждения со стороны её старшей подруги. А кроме того, она попросту ревновала, - и ревновала безумно. Второй раз в жизни ей выпало на долю испытать это ужасное чувство, и сейчас оно буквально сводило её с ума.
Олеська не могла спать по ночам. В своих ночных кошмарах она изобретала безумные планы мести, - один круче другого. Причём, она вовсе даже не горела желанием отомстить Вере каким-нибудь обычным способом, причинив ей заведомое зло, - вовсе нет!.. Олеськин разум был гораздо более изощрённым, и она мечтала о другом.
Например, больше всех остальных ей нравился следующий сюжет. Они все вырастают и действительно становятся милиционерами. И тут Олеся случайно узнаёт о том, что на Веру готовится покушение. Времени кого-либо предупреждать и звать на помощь уже нет… И Олеська, не думая о себе, бросается к Вере и ценой своей жизни вырывает её из лап бандитов…
Рыдающая, преисполненная самого искреннего отчаянья Вера склоняется над окровавленным телом своей бывшей подружки, и та, с трудом открыв уже не зрячие глаза, шепчет неповинующимися губами:
- Это – моя месть тебе… За то, что ты тогда меня предала…
И испускает дух…
А Вера в забытье падает на её бездыханное тело, проклиная себя и понимая, что ни вернуть, ни исправить уже ничего нельзя…
Занавес падает. Финита ля комедиа.
Несколько лет спустя, став старше и, вне сякого сомнения, гораздо умнее, - а самое главное, к тому времени Олеськины взгляды на жизнь претерпели весьма существенные изменения, - она будет вспоминать обо всём об этом с леденящим душу ужасом. И ей действительно непросто будет осознавать, какой странной и в чём-то даже не совсем нормальной девочкой она была. Но всё это действительно когда-то имело место в её жизни. Из песни слов не выкинешь. И прошлое, как известно, изменить уже невозможно…
Короче, обиженная Веркиным «предательством», и, что было даже ещё гораздо более болезненным для неё, до глубины души оскорблённая тем, что при этом Вера по-прежнему продолжает «брататься» с её врагами, Олеська решилась на очередной довольно-таки дикий поступок. В один из дней, проходя мимо бывшей подруги с необычайно гордым видом, - только что прозвенел звонок на очередной урок, - Олеська всунула ей в руку записку и, не оглядываясь, с достоинством удалилась. По крайней мере, ей искренне хотелось верить в то, что у неё это получилось именно так, как она задумала, а не иначе.
В записке были глупейшие, - уж потом-то Олеська это поняла!.. – стихи её собственного сочинения:
«Предаёшь человека – знай:
Он тебе ничего не простит!
Я клянусь, я за всё отомщу!
Месть на месте не устоит!
Верка, - писала Олеська дальше, - ты – предатель! Я тебе за всё отомщу!»
Получилось, глядя правде в глаза, не слишком оригинально и попросту достаточно глупо. Но эта записка лучше всяких слов доказывала, какая полнейшая бессмыслица таилась в её пока ещё совершенно неразумной голове.
На следующей перемене Верка уже ждала её около класса. Признаться честно, именно этого Олеська от неё и ожидала. И она не сомневалась в том, что Верка сейчас громогласно раскается в своём поведении в эти последние недели и попросит прощения за свою «подлость». А Олеська, посопротивлявшись немного для вида, всё же соизволит милостиво простить её. И между ними снова воцарится полнейшая идиллия…
Но, увы, её радужным мечтам не суждено было сбыться. Всё произошло совершенно иначе. И так, как Олеське даже в самом страшном сне не могло привидеться…
Безапелляционно чуть ли не за шкирку оттащив девочку в сторону, Верка выдала ей по полной программе.
- Я прочитала твою записку! – заявила она. – И вот, что я хочу тебе сказать!.. Я не понимаю, в чём конкретно ты меня обвиняешь? Я тебя не предавала! Если из нас двоих кто и есть настоящий предатель, то это как раз ты!
- Что?! – воскликнула Олеська, совершенно ошалевшая от этих её слов.
- Да, ты! – с нажимом сурово повторила Вера. Она выглядела строгой и принципиальной, - прямо как учительница, каковой она, кстати, и станет в недалёком будущем, несмотря на все свои нынешние амбиции. И это была совсем не та Вера, которую Олеська знала и любила. Это был какой-то совершенно другой – чужой – человек. И он в чём-то её обвинял. Только вот Олеська никак не могла понять, в чём именно?..
- Я никак не думала, что ты окажешься на это способной! – продолжала свою обвинительную речь Вера. – Дядя Валера тоже не ожидал этого от тебя! Ты ему тогда очень понравилась, и он сказал, что ты – стоящая девчонка! А теперь он только и повторяет: «Как она могла так поступить?..»
Олеська подняла на Веру изумлённые, наполненные искренним недоумение глаза. На самом деле за ней не наблюдалось пока ещё ровным счётом никаких особых явных грехов, поэтому она и не побоялась это сделать. Но, - разрази её гром, - она совершенно не понимала, о чём сейчас толкует Верка?.. И при чём здесь вообще её дядя Валера?.. Он-то с какого боку-припёку оказался втянутым в эту историю?.. Ведь их запутавшиеся отношения с Верой – только их личное дело, и с какой стати в них будут вмешиваться ещё и её родственники?..
- Я не понимаю…- пробормотала Олеська в полнейшем замешательстве.
- А что тут понимать-то?.. – осуждающе сдвинула светлые брови Вера. – Как ты могла?! Дядя Валера просил тебя никому не рассказывать о справочнике! Он специально тебя предупредил! А ты рассказала, и теперь у него из-за этого проблемы на работе!
Олеськины глаза, наверное, расширились от ужаса, - какого-то непостижимого, дикого, необузданного, почти животного ужаса, который постепенно охватывал всё её существо, останавливая сердце и подгибая дрожащие коленки. И она была сейчас настолько им парализована, что не в силах была даже вымолвить ни слова в своё оправдание.
- Как ты могла, Олеся? – строго продолжала отчитывать её Вера. На её лице не было ни капли мягкости, жалости или сочувствия к почти пришибленному состоянию стоящей перед ней девочки. – Ну, ладно, я – это я!.. И я
