Боюсь, дальше и ферментировать будет нечего. Вернее, процесс идёт, но не всем по нутру будет то, что переработано.
Придумать бы такого стойкого оловянного солдатика, что в воде не тонет и в огне не горит. «Писатель пишет, потому что не может не писать. В самом писательстве нет ни пользы, ни спасения» (Харуки Мураками). К тому же, писательство становится занятием весьма опасным, потому более увлекательным. Тот же Мураками любит говорить, что есть истории, которые хотят быть рассказанными, как и книги, которые хотят быть написанными. Если вовремя не включать голову, не пресечь те или иные обороты, не вмешаться в уже выстроенный сюжет, твоя история, рассказ или целая книга занесёт тебя не в ту степь, откуда не возвращаются. Резко менять ход повествования без ущерба всей конструкции под силу только автору-виртуозу. Будем считать, перед этим я только раскачивалась, что близко к правде. Много слов вокруг да около, а до сути, как до Луны. Раз на каникулы вполне реально слетать на Луну, суть где-то рядом. Кстати, вторая книга ведёт меня не туда и всё сама, сама. Мне же хотелось избавиться от себя самой и рассказать, наконец, о других индивидах. Ведь столько нерассказанных историй, которые ждут своего автора. Я же занята исключительно собой, игнорируя эти истории. Может, пора переключиться на них, безнаказанно вытаскивая на свет божий разности, от которых голова кругом? Порой история есть, самого героя уже на белом свете нет. Есть такая напасть – миндальничать. Украл историю, умыл руки и благополучно забыл. Ведь никто ничего не предъявит – авторских прав на жизненные истории ещё не придумали. Как говорится, крепче спит не тот, у кого совесть чиста, а у кого её изначально не было. Всё, что угодно, лишь бы не о прошлом, равно, как и о настоящем. О будущем и речи быть не может. Все экзистенциальные вещи этика отодвигает в сторону. Любая память и скорбь расшатывает ситуацию. Тут не про мужа Шредингера, а про всё остальное сказать с отсылкой к Шредингеру. Вроде есть, но его нет, ни жив, ни мёртв, ни то, ни сё – всё сложить в коробку и отложить в сторону. Пока кто-нибудь не осмелится заглянуть в коробку и не узнает, что есть, что и кто есть, кто.
В очередной раз подумала – проще писать стихи. Выпустил на волю стайку слов и забыл, как страшный сон. Или засыпать с блаженной улыбкой: «День прожит не зря». Но я и в этом не жажду оказаться во вчера. Мне хотя бы с сегодня разобраться… Если и здесь мне не повезёт, будучи последней, окажусь первой, когда толпа побежит обратно. Это я в первом классе придумала игру «Урашка». Доска была на ножках, и можно было бегать вокруг неё как бы наперегонки. Побеждает тот, кто оказывается позади всех, замыкая круг. И мы на каждой перемене носились вокруг этой чёрной доски, как угорелые, стараясь догнать последнего.
У меня пока две зацепки – сказ о стервятнике и «Муж Шредингера». Только не знаю, под каким соусом подать. Или чистоганом с дисклеймером «Так жить нельзя» на всякий случай?
Вроде бы по-цветаевски: «Все мы пройдём. Через пятьдесят лет все мы будем в земле. Будут новые лица под вечным небом. И мне хочется крикнуть всем ещё живым: Пишите, пишите больше! Закрепляйте каждое мгновенье, каждый жест, каждый вздох! Но не только жест — и форму руки, его кинувшей: не только вздох — и вырез губ, с которых он, лёгкий, слетел». Но что, если: «Меня в очередной раз заклинило. После каждой новой книги я остаюсь выпотрошенным и опустошённым. И новые стихи, да и проза долго не пишутся. Но на этот раз книга отняла столько сил, что очухаться до сих пор не получается. Отсутствие новых стихов — это как неожиданная глухота. К тому же мир теряет краски… Что будет дальше — не знаю. Времени у меня осталось немного». Это Ян Бруштейн. Заклинить заклинило, но стихи пишутся:
«Холодную луну сожжёт рассвет,
И можно разогнуться, распрямиться,
Увидеть даже те родные лица,
Которых в это время с нами нет.
Не пишется... Так жить себе позволь.
Всё радует сейчас, и даже боль».
На днях в очередной раз поразила красная Луна, ибо оказалась опять не в том месте не в тот час. И какая-то не яркая, как будто кто-то красным карандашом обвёл контур, а закрасить забыл. Это было не в самый тёмный час перед рассветом, а чуть позже, когда рассвет уже давал о себе знать. Интересно, есть ещё люди моего возраста, которых обычные природные повторы каждый раз поражают новизной? Стихами это выразить и раньше не могла, когда они с утра дожидались своего часа. Могу только проживать в моменте, ни с кем другим не делясь, не в силах выразить словами. Не пишется. Беда в том, что пишется. Надежда только на звонкоголосое, разноцветное, яркое лето, когда апогей жизни преградой станет между мной и клавиатурой.
«Смотреть, дышать, ловить ладонью снег,
И мучить скайп, где так поспешны внуки,
Собаку гладить, изнывать от скуки,
И умереть, желательно во сне.
Закончен этот непосильный труд...
Но бьются строки, жгут и кожу рвут». (Ян Бруштейн).
Это Ян, не я. Не судьба мне изнывать от скуки, соскучились по труду мои руки. Готова горы свернуть, оттягивая час расплаты за непрошеные строки…
В очередной раз подумала – проще писать стихи. Выпустил на волю стайку слов и забыл, как страшный сон. Или засыпать с блаженной улыбкой: «День прожит не зря». Но я и в этом не жажду оказаться во вчера. Мне хотя бы с сегодня разобраться…