Весь мир - театр 15 глава

15.
На следующий день мы никуда не поехали, потому как, в небесной канцелярии на прошение «Сократа» была наложена резолюция в виде проливного дождя. Меня никто не донимал и я весь день провалялся в кровати. Поднимался только по нужде и чтобы пошарить в холодильнике. Только под вечер, выглянуло закатное солнце, обещая на следующий день вернуть приличную погоду.
И обещание свое сдержало, вернуло тепло и ясный, безоблачный день. Часов в девять за мной зашел «Чапай» и потащил на пикник. По дороге заехали за «Сократом». Надежда все же отказалась ехать – «сыро на природе, неуютно... к тому же вид пьяных мужиков и в интерьере не вызывает восторга...». Ну, и т.д. Надо признаться, что мы только облегченно вздохнули.
За руль сел, проявившийся на обочине, где-то на окраине города, молодой пацан, которого почему-то уважительно называли Егор Егорычем. Скрытый смысл этого состоял в том, что Егор Егорович Бодулин, молодой младший лейтенант милиции, НЕ ПИЛ. То есть, совсем не потреблял. А такой человек в нашей компании сегодня был жизненно необходим.
Если меня спросят, где же мы были, что видели – ни за что не вспомню. Какая природа, какая «Небесная палитра» с такой могучей артиллерией в багажнике? Земля действительна была сырой, а потому мы «держали оборону» на окраине какой-то деревни. Скорее всего, это был, пустующий дом этого самого Е.Е. Он же взялся и за кухню. Приготовил все и уехал, чтобы вечером вернуться, «грузить дрова». Уже к полудню, мы набрались градусов. Нам было хорошо. Потом, очень хорошо... дальше-больше, по восходящей параболе. Потом, как и полагается в таких случаях, началась «турбулентность» с провалами в памяти.
О нашем общем, как мне казалось деле, за весь день мы не проронили ни слова. Но мысли о нем присутствовали в воздухе меж нами постоянно. А под воздействием выпитого, настолько сгустились, что уже к вечеру мне стало казаться, что они знают, что я знаю, что они знают... Я же, как опытный разведчик, знал чуть больше. Я знал то, чего они не могли знать. И это... черт, выводило меня в «резиденты».
Эта, по сути дела, ребячья игра «в шпионов» меня не радовала, но чем дальше, тем больше наполняла ощущением какой-то приближающейся неотвратимой беды. В итоге – мрачная получилась пьянка, заурядная... с гнильцой какой-то.
День... какой день? Вечер выпал совсем из памяти. Осталась ночь... отдельными «явлениями». Было, наверное, далеко за полночь, когда мы с «Чапаем» стояли на площади перед театром, пьяные в лоскут. Настолько пьяные, что могли стоять, только держась друг за друга, «бодаясь» лбами и неся несусветицу... в которой было столько скрытого смысла, столько чувства, что слова бледнели от своей никчемности.
- Иваныч... слышь, дай мне ночь. Никогда... н-никогда не унижался... вишь, унижаюсь... прошу – дай мне т-только ночь.
- Н-н-е дам...
- Мент п-поганый... хоть три часа! Дай...
- Не дам.
- У вас... усё под контролем. Дай, сука!
- П-п-паша, сволочь ты г-г-адская. Н-н-у, н-у-у-у-у не могу.
- У тебя жжж усе... все под контролем...
- Не н-на-до, Пшка... не стоит...
- «С-с-с-ократ» сказал... на твое... ты поял... поял?
- Ш-шта он... а т-т-ты... п-пад-длюка...
- Н-н-е плакать... тыж-ж комдив...
- Па-шел ты... сам соплю утри...
- Дай... час... б-будь д-р-ругом...
- Ус-с-срешься... Ё... моё... и к-как же мне потом...
- Н-не наю... не наю... ддай...
- Да... х-хрен с тобой... до рас-с-с-света... не-е... д-до ч-чит-тырех...
- Дай... поц-цалую...
- Ху-ху не хо... от-т-тва-ли... г-г-гаденыш. Пастой, ты м-ме братан?
- Обним-мим-мся...
- Д-д-да-вай...

Потом был калейдоскоп снов. Ничего из виденного не удалось толком запомнить... так отдельные «кадры». Снова, в который раз, брал Грозный, катался на буере по льду Финского залива, мама мыла меня в ванночке, порезала свой палец и несколько капель крови упали в воду... Потом промелькнула на мгновение Морригу, вякнула только одно – «жертвоприношения жду» и пропала. Еще какая-то чушь...
Я, совершенно не помню, как я попал в свою комнату. Более отвратного состояния я не припомню. Кажется, допился, пора завязывать. Скоро руки начнут трястись. Про голову, хорошо утрамбованную разным дерьмом, вообще лучше не думать. О ней думать и не надо – вот она, лежащая от тела отдельно и готовая стать ядром для пушки. Каждый раз, возвращаясь из «Больших бодунов», я говорю себе «пора завязывать». И каждый раз, через энное время, с большим успехом забываю. Наверно, я бы спал дольше – меня разбудил стук в дверь. Я героическим усилием оторвался от ложа и босиком прошлепал к двери. Она была открыта, а это означает, что меня вчера доставили, раздели и уложили... или все же это я сам? Теперь-то что об этом – проехали. С добрым утром!
А разбудил меня завпост Владимир Васильевич.
- Войти позволите?
- Извольте, но я не одет...
- Это ерунда.
Ввалился, и как будто в комнате сразу стало тесно.
- По собственному почину я вам пивка доставил-с. Вы-с, сэр, вчера изволили нажраться. Мне необходимо вас в форму привести. И окно не мешает открыть... «отходняк» быстрее произойдет.
- За пиво спасибо, но я в форме... буду через час.
- Завидую здоровью и счастлив это слышать... Можно, я задавлю это кресло?
- Другого все равно нет. Падайте.
- А теперь серьезно. Павел Михайлович, беда чуть не случилась. Диверсия в театре. Кто-то этой ночью... или... словом, накануне, изволил трос один подрезать в незаметном месте, на блоке.
- Трос? Который?
- На пальцах долго объяснять, но если все так бы и осталось, на премьере Женька без парашюта грохнулась б на зал. Чуть свет сегодня приперся в театр, и сразу полез проверить все. И вот итог. Какая-то сволочь завелась в театре!
- Женька? Которая?
- Круглова.
- Кому-нибудь вы об этом говорили?
- Нет. Я трос заменил, конечно. Благо, запас у меня имеется. И «часового» из рабочих сцены приставил к механизмам. Теперь перед каждым спектаклем самолично буду проверять надежность. Нет, надо же такому случиться!? Кому-то нужно было сорвать премьеру с исходом... боюсь сказать смертельным.
- Владимир Васильевич, что вас так рано в театр принесло?
- Сон проклятый ночью снился. Так чепуха, но крови много. Ну, я жене за завтраком... она по этой части слабость имеет. Так она сбледнула и говорит – «сегодня быть беде». Вот я и... кто бы мог подумать.
- Так... Владимир Васильевич, сейчас вам телефончик один дам... позвоните срочно, но не из театра. Майора Карандашева спросите... или капитана Строева и расскажите все, как есть. А сами пока молчок. Хотя, нет... не так сделаем. Я сам им позвоню. Мне все равно нужно в мэрию сходить. Оттуда и позвоню.
- Так я пойду?
- А за пиво еще раз спасибо. После премьеры «алаверды» покрепче что-нибудь найдем.
- Не сомневаюсь, как молодежь гутарит - «по полной оторвемся».
- Надеюсь.
- До вечера.
- Мы днем не раз пересечемся.
- Павел Михайлович... просьба одна будет.
- Давайте.
- Не знаю, как вы, но мы Марка Яковлевича, когда он постановщиком... был... за кулисы во время премьеры категорически не пускали. Там своего волнения хватает.
- Не беспокойтесь, Владимир Васильевич. Меня там не будет. Перед спектаклем пару слов артистам и... все, меня нет. И даже смотреть не буду.
- Ну, и правильно. Не барское это дело...
- Не в этом дело. Я все же, тоже артист. Так что мое место в буфете.
- Может быть, составлю компанию.
Он ушел, а со мной стали твориться странные вещи. В детстве, насколько я знаю, меня не роняли. Сам я серьезных повреждений головы не имел... если не считать небольшой контузии. Словом, на здоровье до сих пор не жаловался. Тогда, в поезде, от жары могла «крыша отъехать». Но теперь-то... точно, допился.
Последнее, что я успел сознанием отметить, это был будильник, на котором стояли