(18+)
— Рыбу слопали, а к холодцу не прикоснулись, — сказала Татьяна, складывая грязные тарелки в стопку.
— Сдался им твой холодец, — усмехнулся Михаил.
Мужчина сидел в кресле и смотрел на то, как его супруга убирала стол. В комнате витал сладковато-кислый запах недавнего застолья. Скомканная салфетка лежала на дне бокала, а в тарелке из-под салата отдыхала винная пробка. Завершало всю эту красоту свекольное пятно на некогда белоснежной скатерти.
— Вчера весь вечер его готовила, — сказала Татьяна, и лицо её налилось краской. — Думала, что оценят, а вот нет. Плевать они хотели на мой холодец.
— Ну кого ты нынче удивишь холодцом? Им вон суши подавай, да эти, как их там. Устрицы!
— А ты бы лучше помог, вместо того чтобы разглагольствовать.
Улыбка мужчины сменилась разочарованием.
— Ладно, чего сразу завелась? Помогу, конечно.
Таня приподняла увесистую стопку грязной посуды, но тут же поставила обратно. Посуда негромко звякнула. Женщина села на диван, положив натруженные руки на колени.
— Устала я, Миша, — сказала Татьяна, опустив глаза. — От всего устала.
— Ну ладно тебе, Тань. А кому сейчас легко? Ты думаешь, я не устал? Ещё как устал.
Михаил взял початую бутылку водки со стола и плеснул немного в мутную рюмку.
— Ну что ж ты творишь, паразит такой?! — взревела Татьяна, будто вмиг отошла ото сна. — Тебе же на работу утром.
— Да я же чуть-чуть. Самую малость.
Мужчина виновато поставил рюмку на свекольное пятно и зыркнул исподлобья на Татьяну.
— Пей, чёрт с тобой, — она махнула рукой и отвернулась. — Вылетишь с завода как пробка. Вот тогда-то запоёшь по-другому. А нам ведь ещё и за институт платить. Ты о дочери подумал?
— Не ссы, Танюха, у меня всё под контролем.
Таня взяла стопку тарелок и ушла на кухню. Михаил остался один. Вдруг он услышал всхлипывания.
— Опять плачет... Ей бы радоваться, а она слёзы льёт.
— А чему мне радоваться? — донёсся голос из кухни. — Тому, что я каждый день эти копейки считаю у кассы в магазине? Тому, что всё время думаю, а что же вам сегодня приготовить? А вы потом морды воротите. То не буду, это не ем. Устала я! Понимаешь?
— Ну прекрати! Завелась — хрен остановишь. Вся в мать.
Михаил встал с кресла и пошёл на кухню. Он взял пачку сигарет, которая лежала на облупленном подоконнике, дёрнул разбухшую от влаги деревянную форточку и закурил. Он молча выдувал дым в густую темноту улицы, а Татьяна сидела рядом. Глаза её были красными от слёз.
— Тань, да всё у нас хорошо…
— Хорошо?! — вспыхнула Таня. — Ты лучше посмотри, как другие живут. Посмотри-посмотри!
— Да что мне другие. У них своя жизнь, а у нас своя.
— Семёновы вон машину новую купили, кроссовер китайский, а Куликовы дочке студию приобрели на Мысу. А мы что?
— Семёновы, Куликовы… — усмехнулся Михаил. — Тань, ты же не знаешь, как они живут. Может, они утром просыпаться не хотят. Может, друг друга ненавидят лютой ненавистью. Чужая жизнь — потёмки.
— А что мне надо знать-то? — ухмыльнулась Таня. — Да я и так всё вижу. Дураком нужно быть, чтобы не видеть.
— А вот я не вижу. Может быть, я, конечно, и дурак, не исключено, но в упор не вижу.
Таня молча подошла к раковине, доверху забитой грязной посудой, открыла воду и, не произнеся больше ни слова, принялась мыть. Михаил долго смотрел на то, как пыхтит жена, а потом встал, подошёл к ней со спины и обнял за талию.
— Зато у нас дочка самая лучшая на свете, — сказал Михаил и прижался щекой к затылку супруги. — Да и ты у меня не промах. Такую днём с огнём не сыщешь.
На лице Татьяны появилась улыбка, она повернулась и поцеловала мужа. Они ещё долго стояли, обнявшись, а вода из крана тихо шуршала о край раковины.
