Произведение «Сопредельное (Глава 3)» автора Марита Нор

Бой

Ворота распахнулись и все четверо вошли во двор. Из тёса сделан дом, вокруг стойла для лошадей, но привязанных не много. Четверо детей играют на крыльце. У одного, сделанное из палки, ружьё, и он из него целился в только что вошедших во двор друзей. Детьми командовал подросток, чуть моложе Дэвида и Остина, у него за спиной виднелось ружьё, но не похожее на ружья мужчин. «Наверняка, сам делал», – подумал Остин.
– Здесь небезопасно, – перехватил взгляд беловолосый мужчина, – к нам охотники заглядывают, так ружья есть у многих, и вам придётся одно на двоих дать, вот ему, – и он кивнул на Остина.
– Теперь Остина уважать начнут, если ружьё при нём будет, – не без зависти проговорил Дэвид.
– Нет, Дэвид, здесь у всех ружья, даже у той девочки, – и он показал на лениво идущую девочку лет десяти-одиннадцати, у неё ещё не сложилась фигура, а походка была не по-детски дряблой.
– Наверное, достаётся им, если уже дети вооружаются. Только вот моя защита – это спина друга.
– Подожди и тебе дадут, мы здесь новые, к нам ещё не привыкли, дали одно и то хорошо, а то мы под выстрелами будем искать детей, чтобы прикрыли нас огнём.
– Уже не смешно, – ответил Дэвид.
– Там, посмотри, – указал, на лежащую невдалеке груду тел, Остин, – видно не свои, со своими по-другому бы обошлись. Хотя, как они относятся к смерти, мы не знаем.
Ему подал ружьё и к нему патроны тот самый мальчик, у которого было самодельное ружьё.
– Это тебе, бери, пригодится. А твоему брату ещё подождать, пока будет свободное, – и он указал на груду тел.
– Так значит всё-таки свои, – пробормотал поражённый юноша, – такие вот трофеи у нас с братом, – и они обнялись, вдруг почувствовав друг к другу теплоту.
– За нами идут, – отстраняясь от товарища, вполголоса сказал Остин, – будь осторожен, следуй всегда за мной
Вновь подошедшие люди были в масках, к ним обращались вежливо и отстранённо. Не было в них чего-то привычного в понимании людей: пожалуй, это были скорее мимы, а не люди. Шагали они широко, в растяжку, будто тренировали ноги. Тело слегка изогнуто вперёд, диадема на голове у каждого поблёскивала серебряными нитями, что придавало обликам свирепый вид. Но голоса странных людей не выражали враждебности. Короткие ноги у одного, плечи слишком узкие у другого и бледная кожа, как мел, у третьего – такие выдающиеся приметы, что невозможно их сравнивать с людьми, но это были люди. «Просто не такие, как мы», – подумали оба друга. Им приказали идти со всеми, как будто к чему-то готовились. Оружия у подошедших не было или оно было закрыто плащами. Тревоги не выказывали, но было понятно из движений, что ожидалось боевое крещение для вновь прибывших. В ворота ещё входили пареньки лет по девятнадцати-двадцати, за спинами торчали ружья, большие по размеру, чем у всех кто виден был во дворе. Скоро всё пространство было заполнено вооружёнными людьми, но детей среди них не оказалось и друзьям приказали оставаться до возвращения взрослых, но при угрозе нападения велели стрелять на поражение, их тоже считали детьми. Пришлось согласиться и пройти в дом, где были раненные и много ребятишек, с угла в угол ходила старуха и бормотала себе под нос, как клятву, слова похожие на молитву. Было жаль на неё смотреть, но она никого не замечала и бормотала всё время, пока друзья находились в комнате. Ушли взрослые, не всем детям разрешили выйти во двор, но новеньким было позволено, и то, только потому, что им приказали оберегать детей. Среди всех, они и ещё трое могли считаться старшими, но у одного мальчика была перевязана рука повыше локтя и ему не давали оружие, так что всего четверо могли составить силу защищать безоружных.
– Там еще один, – показал кивком Остин.
– Нет, это враг, – будто понял его паренёк, следивший за всем, ему было поручено сражаться, если придут вражеские солдаты, а все подростки обязаны слушать его команды, – он потому здесь, что предал своих, ему отомстят, вот и скрывается с нами. Ему не дадут уйти, убить могут, может, потом, я подумаю.
«Значит, волен решать и за пленного тоже, – решили про себя юноши, но подумали, – если себя не жалеют, что врагов жалеть?» – стали прохаживаться по двору взад-вперёд как патрульные, чем всех насмешили: у них это считалось побегом или испугом. Пришлось присесть на корточки.
– Это намного хуже? – спросил, ошалевший от взвизгнувших и повалившихся от смеха на землю подростков, Дэвид.
– Это признак слабости, если тебе нужно опорожнить себя. Ты не сутулься, мы не любим сутулость: нам не дают портить осанку, даже горбатым надо казаться прямыми. Я тебе покажу одну старую тётю: у неё горб, но она хорошо научилась скрывать и кто этого не знает, тот не замечает ничего в ней, просто ходит бочком и всё, – завершил свой рассказ главный подросток. Теперь и Остин стал уважать Печи или Печиху, его так и эдак называли все подчинённые, но было это имя или звание, друзья так и не поняли.
Теперь надлежало спросить о прямых обязанностях, но Печи уже стал расставлять своих по местам. Это было несложно: рукой он показывал, куда встать и, кому сказано, шёл и вставал лицом к воротам. Так дошла очередь до ребят: им на двоих дали одно место, но один должен будет стрелять, а другому велено стену осматривать и предупреждать о появлении влезающих на неё вражеских солдат. Стена, о которой говорили, была простым забором из брёвен, установленных в ряд, вплотную друг другу. Потому как забор был невысок, приходилось привставать на цыпочки, чтобы посмотреть с другой стороны.
– Высоким нехорошо быть, застрелят, – проговорил Остин, – ты не высовывайся, я сам буду смотреть.
– Ничего хорошего не будет, тут мы одни и нам вдвоём не справиться с наступающими вражескими солдатами. Мы не смогли противостоять тем, кто нас привёл сюда, а здесь собираемся удивить себя и других смелостью в бою, – с усмешкой сказал Дэвид, он не верил в себя и Остину сейчас не верил.
– Так идёт время, не думай обо мне и не думай о сражении. Сейчас всё будет как по писаному: мы не уйдём, пока нам не скажут отходить. Сегодня решается – будем мы победителями или нам не вернуться домой. Смотри в оба пока не видно врагов, потом на шаг отойди и стой так. Всё понял? – строго спросил Остин.
– Я вижу одного, – вместо ответа чуть не прокричал Дэвид.
– Его уже заметили, – Остин прицелился, но на курок не успел нажать.
– Это идут наши, – ещё неуверенно крикнул Печи. Это значило не стрелять.
– Не умеют командовать, – усмехнулся Дэвид.
– Ему надо смысл довести до нас. Мы не умеем рассказать ему о себе, так он всё равно понимает нас.
– Жури меня теперь, если я их язык не выучил, – опять с усмешкой возразил Дэвид.
– Нет, смотри, это идут другие солдаты, наших я видел, всех уходящих отсюда провожал глазами.
Теперь отчётливо были видны фигуры: одеты были все в одну и ту же одежду с короткими рукавами и синие штаны, наподобие больших шаровар с тесёмками на половине штанин, возле колен.
- Такими рядами идут, как будто перепрыгнуть решено с разбега. Между рядами пространство – шагов в двадцать, не меньше.
– Может больше, задние сейчас нарочно отстают. Бегут, смотри, – и Остин, не дожидаясь команды, прицелился.
Выстрел уже прозвучал, это стрелял мальчик, которого они видели на крыльце, когда входили во двор. Ему же принадлежал второй выстрел – оба были промах. «Так перебьют нас, если будем палить мимо, – подумал было Остин, – но двое свалились, почему поздно?» – недоумевал юноша.
Третий выстрел был его. Он убил и повалился вражеский солдат так же медленно, с перерывом две-три секунды, этого было сейчас не понять. Остин быстро стрелял, уже не наблюдая за падающими солдатами. Первые ряды были близко. Дойти не хватало семидесяти метров, так сообщил Печи. Он посмотрел на двух ребят и одобрительно просвистал какую-то мелодию, уже знакомую обоим мальчикам, но память отказывалась работать: думать приходилось о детях, которых надо было защищать, как бы это не казалось бессмысленным. Патроны не кончались, это вызывало удивление.
– Но магазин ещё полный, будто бы бесшумные выстрелы и не заканчиваются патроны, – про себя говорил Остин, но Дэвид был рядом и слышал, как бубнил товарищ.
– Это хорошо, что патроны не кончаются, – радовался друг.
Будто имело значение количество патронов, если враг у стены. Еще десяток шагов и они будут рядом, это понимали все, кто отбивал атаку. Ребята уже стреляли в упор. Крики, команды были хорошо слышны теперь, будто забавляясь, они выкрикивали чьё-то имя, было похоже на слово «другим». Последнее, что услышал Остин, было: «Победа!» – его сказал на своем языке солдат, ткнувший юношу в живот чем-то острым. Дальше была темнота и длилась она как ночь, в которую снится смерть, и сон всё не проходит.
Беда была такая, что сон или смерть не казались каким-то злом – зло было оставлено живым, и мёртвым, казалось, сегодня везло больше, чем живым. Таким могло быть рассуждение, но рассуждать больше было некому – все были убиты, раненые тоже лежали здесь, им грозила та же участь, что и умершим, никто на них не смотрел, и смерть забирала в свои объятья одного за другим.
День излился кровью, пахла земля, пропитанная ею, а красная лужа застывала на крыльце – ею мазались подошвы сапог, и кровавые следы оставались на полу, на котором тела лежали вповалку. Здесь раненых не оставляли, ни одного живого в доме: ни старого, ни малого – все были застрелены или заколоты. День подходил к концу, гора трупов была финальной частью этого заговора против жизни.