Салют посмотрела, через парк прошла и на автобус села. Устала очень.
Стемнело уже. С этой стороны сквера очень редко домой ходила. Прямо на газоне контейнер для мусора – «кузовок» стоит. После субботника еще не вывезли. Коробки, ветки обрезанные, листва прошлогодняя, мусор всякий и уже запашок…
- Тата – позвал громким шепотом. Вздрогнула от неожиданности и остановилась. Сердце заколотилось бешено, чуть сознание не потеряла.
- Спокойно, Тата. Подойди к скамейке, справа от тебя и сядь. Головой не крути, ничего не говори, слушай.
Села. Дрожащими руками сигарету достала. Огляделась медленно. У подъезда ребята стоят, пиво пьют – знакомые. На параллельной дорожке, там светлее, парень подошел и сел на скамейку.
- Тата, я часа через три зайду. Код, какой?
Стала лихорадочно соображать. Потом уже удивлялась, как это ловко все придумала.
- Илья, ты где?
- Рядом. В контейнере.
- Запоминай. Подъезд видишь? Шестой этаж. Три окна слева от подъезда. Смотри за третьим, что с балконом, окном. Так. Когда мигнет свет в третьем окне два раза… через пятнадцать минут иди вокруг дома. Рядом с черной железной дверью магазина, еще дверь. Черный ход. Там темно. Шестой этаж, дверь налево. Все.
Встала и пошла к дому. «Господи, в шпионов играть приходится». Быстро на лифте поднялась. Дома почему-то на цыпочках в темноте на балкон вышла. Ничего не видно. Про себя усмехнулась, и свет зажгла. На кухню прошла. В углу полка большая, пришлось разгружать, прежде чем удалось сдвинуть ее. За полкой дверь, паутиной затянутая. Мелькнуло, «как в каморке папы Карло за нарисованным очагом». «Золотой ключик» нашла в ящике стола.
Черным ходом уже больше пятнадцати лет не пользовались. Наверное, с тех пор, когда лифт меняли и мусоропровод, по-дурацки рядом с лифтовой камерой пристроили и теперь в подъезде дышать нечем.
«Фомича» прихватила, так отец гвоздодер называл. Дверь еле-еле открыла, «перекосило ее, что ли…», надела кроссовки и по узкой лестнице тихо в темноте в самый низ спустилась. На ощупь – дверь досками заколочена и через скобы еще ломик поперек. Пришлось сходить за фонариком. На нижнюю ступеньку лестницы положила его боком… и час, наверно, возилась, стараясь не шуметь. Доски оторвала и еще с ломом повозилась.
На кухню вернулась, и тут только сообразила… костюм летний, светлый так уделала, и сама по уши в пыли и саже. Быстро умылась, переоделась, схватила кошелек и… чуть не забыла… и опять почему-то на цыпочках в кабинет прошла и два раза выключателем…
Сама себе удивилась, как у нее все это ловко вышло, будто всю жизнь разведчицей была, и улыбнулась сама себе от удовольствия, выходя из квартиры. И за этот час с небольшим, об Илье даже не подумала ни разу… странно.
По аллее освещенной прошла, никого уже на скамейке не было, и пошла к метро. Все деньги, что были в кошельке, бахнула на продукты. Посмотрела, что с улицы ее не видно, и бутылку «Цинандали» купила. В два пакета все уложила и пошла домой. И все уговаривала себя, «не лети, ради Бога, не лети. Медленней, еще медленней». Целую вечность на лифте ехала и еще одну вечность с ключами возилась…
Свет на кухне включила. Прямо на полу, спиной к батарее сидит и спит: бородатый, грязный и худющий. В каком-то буро-черном пальто древнем. Тут же коробка большая, привязанная веревкой к коляске…
Без сил опустилась на табурет и минут пять просто смотрела. Вдруг, вздрогнул и глаза приоткрыл. Так чуть и не бросилась на шею.
- Я посплю немного… двадцать минут. Лом обратно заложил, фомку и фонарик принес… я сейчас… двадцать…
«Господи, что же я сижу?» У плиты, стараясь не шуметь, захлопотала, потом в ванной белье грязное, часть в машинку закинула, остальное в узел и за машинку. Повернулась к двери и с взглядом встретилась таким… «что ж ты, Илья, со мной делаешь…»
- Так. Снимай все это… и мыться. Все, что надо, найдешь. Полотенце вот это, чистое.
И вышла. Пошла в комнату свою. Свет не зажигая, сняла со стены портрет, «Прости, Олежка, живая я пока…», и в верхний ящик аккуратно положила. Из этого же ящика бритву «Жиллет» достала. Потом, в самом низу комода, белье собрала, из шкафа халат махровый достала.
В ванную зашла. Стоит под душем неподвижно, руки бессильно плетьми висят, а на спине, от лопаток и до бедер почти три шрама длинных, розовых… Не смогла себя удержать, бросила все, обхватила сзади руками и щекой к этим шрамам.
Вздрогнул и «закаменел», как кусок железа какого… и, не поворачиваясь, глухо так,
- Тата… не надо… не могу я… так.
Поняла все разом. Губу закусила, с трудом расцепила руки и вышла тихонько. «Что же я, дура, делаю?.. конечно же, нельзя так вот…». На стол собрала. Из ванной, вдруг, услышала, будто лай какой-то глухой. «Господи, как же это страшно, когда мужики рыдают… и нельзя туда сейчас… и ничем… нельзя этого видеть». И третий час ночи. На листочке нацарапала: «по коридору третья дверь направо» - на стол положила. Пошла в комнату свою и рухнула без сил на кровать. Не раздеваясь и с мокрой головой.
