Из всех времён года Ильма больше других не любила весну. И странно было даже ей, само чудно – как же так? Отступает холод, протяжная метель уходит, злая, что не удалось до конца жизнь усыпить, и трескается лёд на озёрах, и те, запертые прежде как в могилах, проступают, понемногу восстают из зимнего сна. Не люби она зиму – её б никто не укорил. Холодно, темно, да и страшно. В голодный год волчьи стаи собьются, а в темноте, когда и тропы не разглядишь – встретиться с голодным зверем значит верную смерть. В год же урожайный всё одно – туго. Дров нужно больше, дальше за ними приходится ходить, да и рыба вся – нырк – вниз – не блудоумка, хоть и рыба всего-то! Словом, рыбалить тоже приходится тяжко. А зверя охотой шибко не постреляешь по зиме.
Так и живётся запасами трудолюбивых дней осенных да летних. Что заготовили, чего засолили – на то и весь счёт будет, а остальное по домерку, по добавку – как боги рассудят!
Но Ильма с детства зиму сносила легко. Не пугали её ни шубы, ни платы тяглые, в которые закутывали её родители, а после и она сама, да так тепло укутывали, что и шагу ступить нельзя, а стоять тоже горько! Простоишь – пробьёт жаром, а холод коварен, тут же за горло схватит, зазнобит и лихая пришла. Добро, если оклемаешься! И голоднее становится. От холода в животе как бы опустевает, да не в добро как будто – евши или не евши, а пустеешь быстро!
Но Ильму и это не страшило, и волчий вой не пугал, и холод, что порою худые дома так сковывал, что поутру мёртвых хозяев, синих-синих, бездыханный находили.
Поняли бы Ильму и тогда бы, когда она б сказала, что не любит лета! Тут, конечно, понятие больше бы у молодёжи было, но и тот кто стар – верно помнил, что в годы светлые, смешливые, когда погулять хочется, да у костра посидеть, да в воде порезвиться досадно бывает на поле стоять, потом обливаясь, или же по лесам бродить – запасы к зиме да на день грядущий собирая. Мошка, жара, духота, за день, бывает, не продохнёшь, а поутру опять – да то же дело. И вроде бы и отлынивать не станешь – для себя ж стараешься! – для дня своего да для зимы грядущей, а всё ж досадует!
Особенно досадовать можно, когда, к примеру, дочь наместника – Агне – свободная сидит. Наместник власть свою не упустит, да и без того услужить ему многие рады, надеются, что зимою, да если придёт час недобрый, не оставит наместник, вспомнит дела былые!
Оно-то может и не оставит, да только краюшку труда своего положить придётся… Агне же от того свободнее многих.
Но к труду была привычна Ильма, да такая привычная, что даже Агне не завидовала никогда. Даже напротив – как в насмешку –сочувствовала ей. И словом не могла сказать, и умом не могла выхватить причину такого сочувствия, а гляди ж, не девалось сочувствие! Что-то было такое во всём этом укладе, да ловилось что-то во взгляде Агне, и щемило в груди…
Не было причины для злости летней у Ильме!
Это же и про осенные дни можно сказать. Труда больше, да всё он как лихорадочнее идёт, всё надо успеть, и урожай, и дом утеплить, и одежду справить, и запастись, и ещё чего-то…
Суетно! Да и зима совсем уж на пороге, считай, что из-за угла заглядывает, и дни темнее, и солнце ниже, облака всё тяжелеют, вот-вот упадут! Не падают, несчастные, висят грозовым знамением, седым стягом зимы.
Ждут!
И дождит без всякого отдыха, а бросать труды нельзя – дальше холодами по ночи прихватывать станет. Терпи, чего уж…
Но Ильма и это сносила без всякой брани, даже той, что в мыслях звучит, а на языке как сползает, ненужная. Сносила Ильма и осень, и лето, и зиму даже, а вот весну не любила. Даром, что солнце вставало всё выше и всё отчётливее проступали деревья в весенней дымке, и сходили льды, и оживали птицы…
Приходил со всем этим и ветер… особенный ветер, которого Ильма боялась. Нет, он вроде бы и холодным-то не был, ну разве же не холоднее зимы ему быть? А вот всё же – что-то было в нём жуткое, и трепал ветер тот волосы, и легко кружил ткани её рубахи и сарафана, и бесновался меж пальцев, не то звал куда, не то говорить хотел.
Казалась Ильме с самого детства, что ветер как бы играет с нею, с нею одной, да что хуже – за нею подглядывает! Куда она – туда и он. Ни на шаг!
И весною ветер бесновался в самую силу.
Старая Айла ей в детстве ещё сказала такое:
– Ветер как ветер, он служит богам куда отправят его, там и кружит.
Не была может и старой Айла, а всё ж ослабелая была. От этого и за детьми смотрела, кто-то же должен? Да и как оно – без пользы жить?
Ей и поведала Ильма о весеннем ветре.
– так значит, боги его за мной отправили? – не понимала Ильма, не знавшая, что понять это как истину и принять её как высшее что-то, неведомое, ей не удастся и за все свои годы. Самое простое будет – позабыть для всех о ветре, да ещё лучше – не говорить никому, не помогут.
– Боги, – отвечала Айла, – каждый человек им нужен на что-то.
– И я? – тогда не верилось, да и сейчас Ильме не верилось, ведь она – маленькая девочка тогда и обычная женщина сегодня. Что богам нужно? Живёт, семью имеет, в лачуге чисто и тепло, зиму прожили – богам слава!
А может быть Ильма ещё в детстве сошла с ума?
Но нет же! Она же чувствует, ясно чувствует, как сейчас, скобля доски пола, что гуляет по комнате ветер, да не такой, как принять было б можно, а такой, какой следует за нею шаг в шаг. Она к скамье – он за нею, она к двери – он тут как тут, и следит как бы кто-то, следит!
Годы прошли уже многие, а Ильма всё держится, всё привыкает, только весну не любит в молчании, про себя, всё равно же не расскажешь каждому в чём тут дело. Да и кому тут рассказать, когда для себя-то самой неясное что-то?
Убеждала старая Айла:
– Как час будет недобрый, как покажется тебе что-то злое, так ты про себя обращайся к богам. Они предков наших защитили, стало быть, и нам помогут.
В детстве верила Ильма, а сейчас, в зрелости, уж по привычке, ощутив за собою движение, да знакомое присутствие взгляда, про себя подумала о предках, что в славных чертогах наблюдают за нею, да на защиту от всякого зла встанут без промедления, да защитят разум её и мысли от злого помысла, да уберегут от нескончаемого холода мира, и не дадут пропасть в зиме, да…
***
– Да защитят они от дурных мыслей, да не дадут пропасть крови моей…
Молитвы, пусть и мысленные, звучали яростно. Она слишком громко думала, слишком много душевных сил вкладывала в свои мысли и если б у меня было тело, она запросто могла нанести бы мне вред. Но тела у меня нет давно, а общей формы не было и вовсе никогда.
Зато было любопытство и жуткое желание делать всё так, как полагается. У нас многие обходятся лишь поверхностным наблюдением, но я ценю каждую будущую жизнь, и каждое моё возвращение должно быть продумано до мелочей.
А для этого надо готовиться, надо наблюдать, потом, выбрав того, кто подходит и годится, а проще говоря – нравится – поменять с собою.
В мире смерти всегда должно быть одинаковое количество душ. Но при этом и в мире жизни тоже. Но одна и та же душа не может жить постоянно, она должна возвращаться в смерть, чтобы собрать силы для жизни, а потом уже вернуться, наблюдать долго-долго, чтобы понять, как изменилась жизнь и вспомнить, что значит её хрупкость, и уже потом вынудить или выпросить обмена.
Я не из тех, кто придумывал закон равновесия. Я не из тех, кто придумывал обмен в равнодушии – обман ли, уговор, жалость? Неважно!
Я вообще ни из кого. Я мёртв и теперь получил право снова пожить. Но для этого надо сделать две вещи – вспомнить что значит быть живым, начиная от необходимости спать и есть, заканчивая необходимостью быть настороже, и вторая – обменять смерть на жизнь.
Конечно, можно дождаться смерти естественной, как делают многие, но я не хочу. Я не люблю потом в очереди доказывать, что имею право быть первым. Я хочу получать гарантию возврата, а для того – никто не должен претендовать на душу, кроме меня и никто не должен дожидаться её естественной смерти.
Многие из нас, мёртвых, совершают ошибки, снова становясь живыми. Они забывают есть или спать, ведут себя странно – это всё от того, что они не наблюдают за живыми, не готовятся, а делают всё в спешке, в надежде на то, что обойдётся.
А оно никогда не обойдётся. Надо выжидать. Выжидать, даже если зудит во всём незримом для людского глаза теле. Выжидать и наблюдать, увиваясь у плеч и стоп человека каждый раз, когда только можно быть особенно незаметным…
Люди сложнее, чем кажутся. Они всегда уязвимы по-разному. И к каждому нужно вырабатывать свой подход. И потому – нужно наблюдать, не навязываться, не пугать, не проступать, а наблюдать.
Ожидание – это то, что всегда трудно, но я справляюсь. Я всегда справлялся с тем, чтобы терпеть и ждать нужного часа. И ещё я всегда справлялся с гордыней. Мёртвым из молодняка, что только ушли и не знают ещё долгих дней серого блуждания в мире смерти, подавай возвращения в цари да в рыцари, на худой конец – в громкогласные поэты.
Но там всегда большой спор.
[justify] А я всегда выбираю слабых. Тех, на кого не посмотрят. Обычных редко меняют насильно, чаще ждут, когда они сами закончатся и стоят в