Я выбрал Ильму. Я выбрал её весной, когда она родилась и собираюсь тянуть её до весны, когда она умрёт и будет заменена на меня в мире живых, а её душа – душа простая, открытая, уязвимая, не знающая прежде такого зла, как я – уйдёт на моё место.
Наблюдаю за Ильмой уже много лет и моё терпение уже давно предаёт меня. Она даже чует меня, но кому ей жаловаться? Я не делаю ей никакого вреда. Я просто наблюдаю – мёртвым можно наблюдать, это ещё одна ложь, что зрение умирает с телом.
Я наблюдаю за Ильмой и мне не помогут ей молитвы. Я спою ей свою песню, свой напев мёртвых, который не слышен живым. И она сделает свой выбор, ведь это очередная ложь, что пути людей начертаны богами – богам давно плевать на живых.
– И защитят они дом мой, имя моё, память мою…
Они не защитят даже себя, Ильма, но ты сама об этом… нет, не узнаешь. Твоя душа давно это знает, ведь души ограничены по сути в количестве. Ты об этом вспомнишь, когда совсем устанешь от серого мира смерти, ведь это правда – краски дарованы миру живых.
***
– La mort survient sans bruit,
On ne la voit pas dans la nuit.
Ce sera comme une cage,
On ne peut tourner la page...
On voudrait oublier, mais -
Tous reviendront…
On ne la voit pas dans la nuit.
Ce sera comme une cage,
On ne peut tourner la page...
On voudrait oublier, mais -
Tous reviendront…
Я мешаю напевы одной из прошлых жизней со своими желаниями. Время пришло, и даже для мёртвых оно кое-что иной раз и значит. Значит тени бескрылой смерти, что приходит без шума, и пусть тени те нельзя разглядеть. Они станут клетью для Ильмы, потому что та не умеет сопротивляться и полагается на богов. Для людей живых – это удобно, они забывают, вернувшись из мёртвых, что богов нет в смерти.
Они хотят забыть и перевернуть страницы прошлых жизней, и это им удаётся, но однажды всё возвращается.
– Вставай, Ильма! – зову я её голосом ветра. Он воет для всех, но только Ильма слышит слова. Мои слова и мой зов. То, куда я её веду. То, во имя чего я её обменяю. Мне не жаль её души. Мне жаль моей. Я тоже хочу жить.
Я не виноват, что число душ в мире живых и в мире мёртвых должно быть постоянным.
Я не виноват в том, что не умею толкаться в очереди и быть подлизой, на подхвате у мех и каждого, лишь бы пробиться к жизни.
Я не виноват в том, что восстанавливаю свою справедливость там, где у меня её отняли. Она пожила. Её душа – чем её душа лучше моей? Почему она заслужила жизнь в мире смертных, а я прозябаю в серости, где нет ни красок, ни звуков, ни смыслов?
– La mort survient sans bruit,
On ne la voit pas dans la nuit.
моя песня тебе, Ильма. Вставай, сделай что-то, что вплетается в волю моего голоса. Я отдаю тебе все силы, я должен победить. Я наблюдал за тобой и знаю, что ты не готова к борьбе и к сопротивлению. Богов нет, они не смотрят за тобой. Есть только я и мне нужна твоя душа.
On ne la voit pas dans la nuit.
моя песня тебе, Ильма. Вставай, сделай что-то, что вплетается в волю моего голоса. Я отдаю тебе все силы, я должен победить. Я наблюдал за тобой и знаю, что ты не готова к борьбе и к сопротивлению. Богов нет, они не смотрят за тобой. Есть только я и мне нужна твоя душа.
– Ce sera comme une cage,
On ne peut tourner la page...
On ne peut tourner la page...
Я мёртв, Ильма, но я хочу вернуться. Мой черёд! Ты слаба. Ты не готова бороться и не готова, как я, наблюдать годами. А это жертва. Это навык. Это то, что обретаешь, когда устаёшь от серого цвета мира.
– On voudrait oublier, mais -
Tous reviendront…
Tous reviendront…
Всё вернется. Всё будет снова. И ты однажды обыграешь кого-то, ты научишься, вернее – вспомнишь, но пока – дай мне пожить! Мне!
***
Дурной сон приснился Ильме – как будто хочет она идти по светлой дороге, а дорога вдруг темнит, и кажется, что та тропа, с которой она сошла – та и есть светлее, а здесь же, по тёмной пойдя, Ильма себя обманула.
Дурной сон. А сны – это знак богов. Так старая Айла говорила и всегда старухи сны толковали, обстоятельно, долго, по сезону считали, да по луне! Ильма так не умела, но загадала себе – нужно обязательно заглянуть к умелкам, дурной сон может бедою общей оказаться.
Задумавшись так, Ильма и не сразу поняла, что её разбудил вовсе не сон. Предрассветье пласталось за окном, серело за окном, но до рассвета было не меньше часа. Ночь уползала в угол как уродливый паук, а Ильма поняла, что разбудил её холодный ветер.
Он гулял вокруг её лица, точно добрался, преследователь, до добычи, и волосы её перебирал, и кажется даже подвывал. Слова только были неясными, но звучали тоскливо-тоскливо.
Ильме захотелось закрыть голову руками и не слушать. Весенний ветер всегда был прилипчив к ней, но в это утро особенно. До того он не наглел так, чтобы к кровати прокрасться, да к изголовью, да впиться в сон её самим взором.
Мысли привычно обратились к светлым мольбам, что должны были услышать боги, услышать, да отозваться на зов её! Ведь так поступают они с теми, кто не повинен, кто верует и страдает?
Старики говорили что да, что боги не оставляют тех, кто истинно верует.
– Не услышат они. Не нужна ты им. Никому не нужна, – шелестел на все лады ветер и его тихий, едва различимый шёпот одолевал все горячие мысли. Оказывается, ледяному голосу мира смерти нельзя сопротивляться.
Ильма билась долго… ещё дольше она вымаливала у богов своё право на жизнь. Но безучастны были к ней боги, беспощаден был баланс живых и мёртвых, разрешался обман и обмен и силён был зов того, кто наблюдал и ждал слишком долго и сплетал свой голос с ветром, чтобы не отступать ни на шаг, и выжидал, выжидал, зная, что дождётся, веруя, что это справедливо и правильно, что заслужить нужно жизнь, да и во много чего верят души, хоть живых, а хоть и мёртвых.
Светало уже, заворочалось всё в доме, когда испитая чужим вмешательством, слабая, разуверенная, оставленная Ильма вышла из дома шатаясь, отправляясь в последнюю дорогу. Тело её не было нужно. Нужна была смерть, а лучше – сразу преступление против души, чтобы и шанса не было ей сразу вернуться, чтобы её место можно было сразу собою занять, ведь одно и то же число душ должно быть в мире мёртвых и живых.
Всегда одно.
И серое солнце было уже безучастно и не выхватило даже тени Ильмы, когда та вышла из лачуги своей, себя не помня. Богов не было, не ждали они её на пути, и она не готова была к тому, что не будут те её ждать, и к тому, что сопротивляться душою придётся.
Пошла в последнюю дорогу на долгие-долгие годы, чтобы потом досадовать, наблюдая из серости и глухоты мира за миром живых, миром цветущих, где надо было выбить, вымолить, выудить себе место среди строя живых!
Но это будет потом. А пока она шла, не соображая, к озеру, что вскрылось не так давно, обнажилось, выходя из плена ледяных дней.
Была весна.
***
Мне жаль их всех. Всех, кто не догадался и не сумел защититься. Всех, кто ушел не в срок. Но себя мне жаль больше. Жаль того, что иначе существовать мне в серости и глухоте, в тоске и равнодушии. Наблюдать за жизнью, но не жить…
Это невыносимо.
На одной из сторон света люди говорят про ад, но говорят, что там огонь. На другой стороне верят, что ад – это лёд. И те, и другие обманываются. Ад – это то, что страшно. А страшат-то разве льды и пожары? Нет. Страшит досада и тоска, серость, которую не одолеть, которую можно лишь жестоко выиграть и отнять у других и так раз за разом, до скончания дней, ведь число живых и мёртвых душ всегда должно быть одинаково.
Но сегодня моя душа живёт. Я наслаждаюсь красками и звуками, я вдыхаю запахи и ощущаю тепло. Самый кислый и мерзкий вкус для меня – это всё ещё вкус. Самый тошнотворный запах – всё ещё запах. Самый глупый поступок всё равно ещё имеет смысл.
Каждый раз можно продержаться по-разному. Ильма была молода и глупа. Первое – это плюс. Второе – неудобство, ведь моя душа принимает остатки того, что должно было быть. Но даже глупость души – это всё равно жизнь, и я буду жить среди живых, пока не почувствую как вокруг меня пляшет ветер.
Я знаю когда это будет, ведь я ненавижу осень.