7.
Холодно, холодно, холодно. Какое холодное лето. Солнце остывшим кружком висит над Токмаком, а вокруг утренняя выбеленная синева неба. С запада, почти цепляясь за одинокую часовенку на лысой сопке, одна за другой набегают одинокие свинцовые тучи, хлещут не то градом, не то снежной крупой по заспанным и продрогшим улочкам Красноярска и бегут дальше через Енисей. И тогда вода вскипает под ними седыми полосами. На правом берегу тучи, пытаясь взобраться на сопку покрытую тайгой, расползаются и размывают видимые границы неба и земли.
Холодно, холодно. Всю ночь гудел в пьяном угаре ресторан в первом этаже привокзальной гостиницы. Да и теперь, в седьмом часу утра, в который уже раз, густой бас по церковному гудит – «Так за царя, за Родину, за Веру…» - каждый раз, неожиданно обрываясь на полуслове, чтобы через несколько мгновений, сорваться и немного, блеющим дисконтом – « ... мы грянем громкое - ура…».
Холодно. В грязном, дурно пахнущем номере третьего этажа над рестораном, с постелью неубранной с третьего дня, с остатками вчерашнего ужина на столе. В темном углу между кроватью и простым шкафом на стуле с очень высокой спинкой, кутаясь в шерстяной плед, сидит неподвижно молодая женщина. Она очень хороша собой, удивительной той красотой, которая происходит от слияния двух могучих культур Востока и Запада…
У окна, глубоко задумавшись, стоит капитан лейб-гвардии Его Императорского… вернее, бывший капитан… Александр Сергеевич Шумилов. Если ли бы не черные круги под глазами, его можно было бы признать тоже весьма привлекательным. Тонкие черты лица и светло русые волосы, на которых даже первая седина будет смотреться мужественно. Косой шрам через лоб, кажется, совсем не портит, а напротив, привлекает к нему взгляд. Одет еще с вечера, как на парад, при погонах золототканых, с аксельбантом, что совсем по времени и небезопасно. На груди Георгиевский крест с бантом. На подоконнике низком перед ним бронзовая массивная пепельница в виде сфинкса. И так вот который уж час…
«Так за расстрелянного большевиками царя, за Верховного, сбежавшего в Иркутск, за... Куда бежать, зачем? Мы же русские люди, это наша земля. Ну, подхватилась Русь. Как… «степная кобылица», молниями, заплетенными в гриву, опалила… и «понеслась вскачь», сбросив самоуверенного наездника… поди, догони теперь. Бежать! Бежать прочь от этого Чингисхамства, от грязи и крови, от голотьбы лапотной, вдруг почуявшей вкус сырой плоти. И где-то там, вдалеке от дома… там… пережить, перестрадать, и все простить… и не предать. Куда? Если России не нужны, то кому же более. Более – больно. Больно вдруг оказаться пащенками. Ах, Натали, Натали. Зачем сманил, зачем погубил? Все виделось, как во сне, как на празднике жизни, а вышло… с похмелья тяжкого как. А, может… да и весь сказ?».
- Микола! – позвал, вдруг. Вошел солдат молодой - денщик. Рыхлый, рябой и весь какой-то мешком. Вошел и стал у дверей настороженно.
«Ни словом, ни взглядом, ни попреком одним … «За море Черное, за море Белое… В черные ночи и в белые дни, дико глядится лицо онемелое, очи татарские мечут огни»... Вот тезка дорогой, такие дела».
- Микола!
- Дык, туточки я… давно.
- Учишь вас, учишь докладывать, а все…
- Дык, вашевство…
- Уезжаем мы, слышишь… что делать будешь?
- Дык, шо прикажете, то и…
- А ну, не прикажу как… куда денешься? Домой пойдешь?
-Тода и побачимо. Може и домой… землю обещали, а може, туточки останусь, дома-то чай голодно теперя…
- Поступай, как знаешь. Слушай последний приказ. Сходи, возьми у вокзала извозчика. Съездишь с Наталией Михайловной на Стрелку, в музей здешний. Неспокойно ее одну посылать. Саблю татарскую, редкую отдать надо музею. Не хочу с собой везти. Какой, никакой, а России принадлежит. А у меня перед дальней дорогой еще дело одно осталось. Натали, оденься потеплее, дождь перестал, но сыро и холодно.
Так же молча поднялась, оделась. Не посмотрел даже, все также в окно, за которым и видно только, что грязный задний двор гостиницы, да крыши соседних домов и бегущие на восток тучи. Уже в дверях долгим ожидающим взглядом в спину. Нет, так и не обернулся. Все поняла. Закусила верхнюю губу до боли, перекрестила трижды и вышла.
И не успела коляска доехать до угла еще, хлопнул выстрел, как пробка из бутылки шампанского и… «Так за царя, за Родину, за Веру…».
Холодно…
В самой глубине парка Сокольники, маленькое летнее кафе в тени деревьев. И всего два человека играют в шахматы и пиво потягивают. Впервые за два месяца выбрался на улицу, а в парке от одного воздуха даже опьянел слегка. Добирался очень долго, все осторожничал. И вот уже второй час сижу, природой любуюсь. А, вот и Андрей.
- Давно ждешь? Извини, пришлось покрутиться, попетлять слегка.
- Дядя Андрей, здравствуй! Полгода или больше не виделись
- Да, жизнь у нас с тобой веселая. А дальше… дальше будет как в сказке про колобок. Между прочим, неплохо выглядишь, как из санатория.
- Да ведь я…
- Не рассказывай, догадываюсь. Наверно, так и надо, а иначе вообще свихнешься. Давай по бокалу пива. Или лучше по бутылочке возьмем и пройдемся, много интересного для тебя привез, и самое главное, привет тебе от Красноярска. Что заволновался? Хе-хе… привез, привез этот камешек. Как добыл, не спрашивай, не очень красиво получилось, с возможными последствиями, но… и я не спрашиваю, для чего тебе понадобилось. Стареть вот начал, пора от дел уходить.
Пошли по аллее старых лип, которым верно за сто лет уж.
- Вовсе ты не старый, дядя Андрей. Тебе же и до пятидесяти еще далеко.
«А поседел, ты, друг мой, основательно. Да, когда у тебя… год можно за три считать, как на войне, а может и еще хуже. На войне хоть знаешь, где у тебя фронт, где тыл. Где чужие, где свои».
- Я, тебя, вот зачем вызвал, Илья Пошла охота на волков. Кому-то ты очень любопытен, мягко говоря, и вокруг меня кругами ходят, и бывшие мои… «сотоварищи», и еще… пока не понял кто. Даже «дело» на тебя до поры, до времени прикрыли. Неужели с этим камешком все и связано?
- Дядя Андрей, лучше тебе этого не знать. Придет время, я тебе подробный отчет представлю, правда, в письменном виде. Самый первый будешь знать, как договорились.
- Илья, уезжай побыстрее «за гранку», документы я вам чистые сделал. Жарковато здесь становится. Посидите где-нибудь на необитаемых островах, сколько можно. Потеряйтесь. Здесь не наши егеря на тебя кружат, точно тебе говорю, не российские даже. А я, как смогу, прикрою, а там, как Бог даст. Тоже, наверное, скоро уйду, устал. Противно стало дерьмо разгребать чужое, непонятно чьи интересы защищать.
- До тех пор, пока не будет на Земле единое государство… хотя и тогда, верно, останутся «баррикады». Дядя Андрей, я… мы уедем скоро. Потом, когда меня не станет, позаботься о Наташе, а?
- А нельзя как-нибудь?
- Кто же, кроме меня? Мне поручено, я и должен исполнить, если только получится…
- Лады! Все. Прощаться не будем, разбежались. Еще один звонок от тебя жду, но чтобы уже «из оттуда». И не больше двадцати секунд. Все. Живите ребята.
И пошел по аллее, не оглядываясь. «Дорогой ты мой, человек. Не знаю, что из всего этого, в конце концов, должно произойти, только никогда я тебя не забуду, потому что… ладно, «не сопливь». Потому!
Вот и за полночь давно. И молодежь в сквере перед окнами перестала орать дурными голосами и крутить одну и ту же… «супер ди-джей…». Ужин на плите давно остыл, сигареты кончились, и нет никакого желания спускаться за ними в киоск. Можно включить «ящик» или послушать хорошую тихую музыку. Но Наташа просто сидит на кухне, положив голову на стол, и рассматривает какой-то, как ей кажется, «морской» рисунок на обоях…
Сжалось, съежилось все внутри. Ожидание. «Почему все время человеку приходится чего-то ждать. Вот наступит завтра, и что-то непременно произойдет. Вот появится дорогой человек и опять что-то изменится. А если не произойдет и если не появится? Вот тогда и начинают пролезать в голову всякие нехорошие мысли. Потому как человек более всего страшится неизвестности. Вот, наверное, кто бы сказал вдруг, с достаточной точностью и определенностью, что я, положим, умру завтра… нет, послезавтра… лучше через месяц. То и тогда было бы, наверно, гораздо спокойнее, проще что ли… от определенности и неизбежности. И тогда точно я знала бы, что делать. А правда, что бы ты тогда делала, Наташка? Если был бы рядом Ильюшка, тогда… то и тогда не знала бы что делать. Глупости все это, одни глупости. К бабе Оле нужно непременно съездить, совсем плохонькая стала, бабуленька. Вот, даже сама письмо написать не может. Может, уехать совсем к ней жить? Если бы с Ильей, то вопросов никаких, а если… Ну, черт возьми, появись ты, наконец, хватит меня мучить. Спокойно, спокойно, подруга, не чертыхайся, жди. Участь бабья такая – ждать. Ждать когда принесет кусок мамонта, ждать, когда с войны какой… ждать ребенка… ждать… ждать…».
И совсем не заметила, как задремала. Проснулась оттого, что Илья сидит напротив и смотрит задумчиво и устало. Сон разом улетел.
- Ну, вот, разбудил. Хотел тебя осторожно перенести на кровать…
- А это и теперь не поздно совсем. Только мне сначала надо накормить бродягу. Ты сегодня хоть чего-нибудь ел?
[justify]- Не помню, что-то было. Ладно, Татка, давай отметим окончание твоих мучений, и будем думать дальше. Есть предложение для начала слетать в Египет. Страсть хочется в пирамиду какую-нибудь забраться или на нее.