2.
Что за день такой? И здесь опоздал. Как не хотел на этот пикник, Оксана уговорила. Мол, завтра уезжать на два месяца. А теперь вот отстаю на один шаг. Думал, проблемы будут с другим, Андрей Николаевич только через сутки приглашал… Может, этим взрывчиком я его и подставил. Ошибка боком вылезла. Надо было потом, где-нибудь на природе с этим телефоном разобраться. Опять же квартиру Камышиной изуродовал, если там вообще что-нибудь осталось. Нехорошее начало, а продолжение еще хуже.
Поднялся в лифте на этаж. И, здесь дверь открыта. И опять пистолет не пригодился. Труп еще теплый, может, и полчаса не прошло. Как же он-то, вроде из наших, опыт какой-то есть, а вот так, похоже и без борьбы получить пулю. Что за сволочи работают? Бошки им поотрывать, руки зачесались. По квартире как «Мамай» прошелся – все перевернули. Ах, Андрей, Андрей… Что же за дело у тебя было ко мне? Что ж ты раньше не объявлялся? Стало быть, убирают всех. Так я по вашим правилам играть не собираюсь. Даже если «интересы…» Не собираюсь я защищать такие государственные интересы. Что за государство, если своих людей гробит, пусть даже во имя своей мифической «безопасности».
И тут со двора крик истошный: - Петрович!!! Вот не думал, что Саня так кричать может. Хорошо, что лифт еще на этаже стоял.
Из подъезда выскочил и сходу в открытую дверцу нырнул. С места рванули так, что головой обо что-то ударился, искры из глаз.
- Уходят, Петрович, уходят. Та же машина.
- Давай, Витя. Не подкачай, родной.
- Да у моей телеги силенок вдвое меньше, чем у той БМВухи.
- Гони, Витя, гони. Пока еще трупы не появились. Здесь уже счет открыли. Не успел я предупредить. Надо поквитаться. Мочить их будем, я за все отвечаю.
- Петрович. По Рублевке уходить не будут, скорее всего, на Минское рванут, здесь мы немного срежем по дворам, только бы кого в темноте не задеть. Палить за городом будем.
Догнали уже за Одинцово. Стреляли по колесам. Дорога через низинку, а потом наверх и железнодорожный переезд. А перед подъемом «лежачий полицейский». Наверно, в правое заднее колесо попали. Как в каком крутом боевике, с замедленной съемкой, машина на «полицейском» поднялась в воздух и, разворачиваясь направо, стала переворачиваться. Потом задела за столб, еще раз крутанулась и ухнула под откос. А там метров пять будет. Сами едва успели затормозить, а не то еще самим «танец умирающего лебедя» пришлось бы исполнить.
ВMV грохнулась и взорвалась.
Не стали даже вылезать из машины, проехали мимо, и уже за Жаворонками повернули в сторону Киевского шоссе.
Утром Илья с Наташей проснулись очень рано, хотя спешить было особенно некуда, и утро было на редкость тихое и как бы «исполненное печали». Остановились на берегу небольшой речушки. Долго сидели и просто смотрели, медленно погружаясь и в это утро, и в эту тишину, наполняясь легкой, щемящей грустью… так, ни с чего, как после тяжелой, но очень необходимой, проделанной работы.
Обедали уже в Краснодаре. Потом долго гуляли по городу и остались ночевать в гостинице, чтобы пораньше утром ехать дальше.
Море встретило полуденным солнцем и сильным ветром. Волны с глухим шелестом накатывали и разбивались о скалы, отгоняли подальше отдыхающих, заставляя их больше заниматься улетающими тентами, палатками и прочим нехитрым скарбом «дикарей».
- Илюша…
- У-гу…
- Ты знаешь, я думала, что стихи приходят, когда вот какие-то ассоциации от увиденного, понятого, а у меня… по-другому. Вот день, вот море, и ты здесь, и я с тобой. А у меня строчки совсем о другом.
- Совсем не важно, когда рождаются стихи, важно, что рождаются. Тебе писать надо. Хочешь, я тебе подарю тетрадь с золотым обрезом, и ты будешь писать в ней «золотые строчки»?
- Хочу, только не теперь… когда-нибудь, когда мы станем очень старенькими и немощными. И когда останется только одна возможность – держать ручку и писать. А пока я хочу просто жить с тобой.
Когда с шоссе, идущего вдоль моря, Илья в нужном месте свернул на проселочную, слегка разбитую дорогу, Наташа не удержалась и спросила,
- Ты что, здесь когда-нибудь был?
- Нет, в первый раз.
- Откуда же ты знаешь про этот поворот? Дальше есть другая дорога, получше.
- Да, но здесь ближе.
- Я тебе не говорила даже, где это село.
- Говорила, но забыла. Помнишь, когда мы занимались «фотопамятью», ты проделала мысленно весь этот путь, а я просто запомнил. Вот и все.
Сразу за небольшим перевалом открылась небольшая долина, сплошь покрытая садами. А дальше, ближе к чуть угадываемому ущелью, виднелось село. Вот это и было село, конечная точка их пути.
Село довольно большое, старое, с пестрым смешением «архитектурных» стилей – от простой саманной мазанки, до неких миниподобий «готических» замков, не говоря уже о бетонном «модерне». Как, впрочем, и население очень пестро - можно набрать до двух десятков национальностей, народностей. И, никаких противоречий межнациональных – делить-то нечего, земля одна, солнце одно, море и горы.
Уже подъезжая к дому, Наташа все крутила головой, пытаясь понять, с какой же точки был сделан «снимок» дома, но, увидев дом, выкинула эту глупость из головы, потому как это теперь не имело никакого значения.
Сколько же она здесь не была? Никак не меньше трех… нет, пяти лет. Действительно, перголы – всегда занимавшей двор от крыльца до калитки, сплошь заросшей виноградом – нет. Просто нет, и все.
На крылечке, в плетеном кресле сидит бабушка Оля и тихо улыбается, глядя как мягко, стараясь не пылись, подкатывает к дому машина. Как, чуть не на ходу выскакивает из нее Наташка и долго «сражается» с просевшей калиткой. Как за ней следом, по скрипящим уже лет двадцать ступенькам, поднимается молодой человек… страшно знакомый. И совершенно непонятно, откуда она его… но то, что видела… лет семьдесят назад, а может и больше - наваждение какое-то…
- Внученька моя, Ташенька моя! Приехала моя ненаглядная. Я со вчерашнего дня сижу здесь и слышу, как ты и… твой муж, наверно, едете. Сколько же я тебя не видела? Ну, вот и хорошо, ну, вот теперь и помирать можно.
- Бабуленька, как же помирать, ты же у меня одна осталась, поживем еще.
И уже за столом, поздним вечером.
- Таша, внученька, принеси-ка мне укладку. Ту, что под кроватью. Только протри сперва, чай запылилась – лет десять в нее не заглядывала.
Содержимое любого стариковского «хранилища» всегда вызывает большой интерес и любопытство, поскольку говорит о своем хозяине гораздо больше, чем морщины на лице, говорит о времени, стремительно переливающемся из ниоткуда в никуда, и каким-то непостижимым образом вдруг, упрятанном в шкатулочке, ларчике или сундучке. Даже Илья, внешне всегда очень сдержанный эмоционально и тот… «проникнулся».
И было от чего. Из небольшой укладки красного дерева с окованными уголками и изящным замочком стали доставаться извечные «драгоценности» в виде писем пожелтевших, театральных программок, вырезок из журналов и… конечно, старых фотографий от начала века.
- Вот, нашла. Эту фотографию и ты, Ташка не видела. Это твой прадед… с другом своим. На друга посмотри, а теперь на Илью.
С фотографии смотрел, чуть выпучив глаза, Илья. Тот, который стоял… в парадной военной форме подпоручика царской армии, опираясь на эфес офицерской сабли. На оборотной стороне карточки почти совсем выцветшая надпись красивым, с завитушками подчерком – «Год десятый нового века. Вся жизнь впереди и много света».
- Отец мой. Я его совсем не помню. А мать с другом его, Шумиловым Александром Сергеевичем, как говорят, «ветром революции…». Росла-то у тетки в этом селе, здесь все мои похоронены, кроме матери. Ты, Илья, случаем не из рода Шумиловых?
- Нет, Ольга Александровна, Соломины мы. Сибиряки.
- Как все в этом мире круто замешано. Шумиловых род древний, с Блоками, да Гольдбергами… и с другой стороны, Гиреевы да Улсумовы. Гремучая смесь. Теперь вот, Соломины, похоже, казацкого племени. Жаль вот только, что правнуков не дождусь…
- Бабуль, что ты все о грустном… Может, и дождешься, тебе еще до ста лет далеко. А потом…
- Нет, Наташенька, устала я. Да и плохо это очень, когда старики своих детей переживают. Да и пора уж мне в дорогу. Илья Романович, а не угодно ли вам, пойти в опочивальню, вон головушка-то потяжелела. В мансарду поднимайся, там готово уж все, а мне с внучкой пошушукаться надобно.
Вышел Илья на крыльцо, покурил, подышал прохлады ночной, южной, да и поднялся на чердак, такой похожий на светелку в его родном доме, что стал у него комок в горле и зубы сами собой заскрипели. Пахло здесь сушеными фруктами, полынью горькой и…
Так и не понял Илья, чем же еще… провалился в сон и, может быть впервые в жизни, плакал во сне теми слезами, которые облегчают душу и очищают тело.
А внизу уже и свечи горят по углам стола, и образа старинные в киоте осуждающе смотрят из темноты на пестроту стола, сплошь почти покрытого разложенными картами с совершенно непонятными символами.
[justify]Через час, стараясь не скрипеть старенькими ступеньками лестницы, поднялась Наташа. Присела осторожно на краешек широкой кровати и долго в почти полной темноте всматривалась в дорогое лицо с упрямой складкой между бровей, но такое еще ребяческое. Разделась и прилегла рядышком, стараясь не потревожить спящего Илью. И долго, еще очень долго слушала давно забытые звуки южной