Бенни Гудмен и все, все, все

В ожидании полюбовницы моей, Акулины, я взвил костром синюю ночь. Лес жил своей жизнью: ухал филин, сосал лапу в меду медведь, уверенной походкой двигался мальчик. Последний подошёл, протянул корзину, сказал: "Вам, от Никиты Антоновича: водка, селёдка, квашеные огурцы. Уменьшенная копия ледоруба, - от Льва Давидовича, на долгую память". Я сердечно поблагодарил. Мальчик кивнул и исчез. Растворился в воздухе, оставив аромат чего-то неуловимого, но вместе с тем до боли знакомого. Да, это был запах сигары "Ромео и Джульетта". Между тем, оживились ёжики. Семейная пара остановилась возле меня. Как по команде, все задрали голову. Смотрели в глаза. Долго, пристально. Предложил им огурцы, водку. Выпили с удовольствием, закусили. Удалились в чащу, с достоинством...
Раздался хруст веток, падение, изысканный мат. Вышла любимая. Обнялись. Поцелуем залечил ссадину на левом колене. Занялись тем, чем испокон веку занимались мужчины и женщины, в свободное от работы и бесплодных раздумий,  время. Довольные приступили к трапезе. "Какие славные огурчики, прям сами просятся в рот, а селёдочка. Прелесть какая." Повертела стакан с водкой, принюхалась. "Булочкой свежеиспечённой пахнет, детством". Неожиданно раздалась автоматная очередь, вслед- крик, стон, молчание. "Это дедушка, от Никиты Антоновича сбежал, из-под стола, теперь здесь партизанит". Акулина понимающе кивнула. Продолжили : и то что было, и то что стало, и то, что ещё только намечалось...
Трижды пропели петухи, наступил рассвет. Я и Акулина, потянулись друг к другу, обнялись, слились поцелуем. Нас ждал полноценный день. Мы ещё не знали, как и чем его заполним. Вдруг услышали : " Руководить- значит предвидеть...никакая партия ничего не стоит, если она не имеет целью захват власти...искусство- это не зеркало, отражающее мир, а молот, который его формирует..."
Говорящий ледоруб вылез  из корзины, начал расхаживать взад, вперёд, вещать:" Для затягивания переговоров нужен затягиватель", говорил Ленин. По его настоянию я отправился в Брест-Литовск. Признаюсь, я ехал как на пытку. Среда чужих и чуждых людей пугала меня, а здесь, особенно. Режим в тюрьме, ввиду первой Думы, был либеральный, камеры днём не запирались, прогулки были общие. Мы по часам с упоением играли в чехарду. Приговоренные к смерти прыгали и подставляли свои спины вместе с другими...". Замолчал.
Проявился Никита Антонович. Поздоровались, приобняли друг  друга...
"Пошли, горемычный, надо же, ледорубом прикинулся, думал не найду. Эх, Лев Давидович, Лев Давидович",- произнёс автор. Мы,  с Акулиной смотрели, как обнявшись, идут куда-то: Никита Антонович, Лев Давидович, дедушка- партизан, мальчик...
"Не иначе как, Бенни Гудмена слушать будут в правильной тишине",- подумал я. " Непременно будут",- отозвался кто-то...