Лето живое.
Лида съела половину чайной ложки. Больше мама не разрешила.
— Потом ещё будет, — сказала она.
На следующий день маме стало хуже.
Лида сидела рядом и рассказывала ей всё подряд: как они купят белый хлеб, целую буханку; как папа вернётся; как они пойдут к Неве; как мама снова наденет синее платье.
Мама слушала и проваливалась в сон, в Неву, улыбаясь одними глазами.
— Лидушка, — сказала она через день. — Если я усну крепко… ты не бойся.
— Не говори так.
— Я не говорю страшного. Говорю важное.
— Ты не уснёшь.
— Просто запомни. Жить надо. Даже если кажется, что невозможно.
Лида затрясла головой.
— Без тебя нельзя.
Мама долго молчала. Потом сказала:
— Можно. Больно. Но можно. Буду с тобой… в огоньке.
Ночью огонёк в банке погас.
Лида проснулась от звенящей тишины. Раньше такого не было. Всегда что-то звучало: ветер, шаги, далёкие взрывы, скрип дерева, дыхание мамы. А тут — ничего.
Она позвала:
— Мама?
Мама не ответила.
Лида сидела рядом до утра. Держала её руку и грела своим дыханием пальцы, которые уже не могли согреться.
Утром пришла соседка тетя Рая. Всё поняла. Увидела на столе варенье, карточки на хлеб, взяла и сказала:
— Берегла, значит… Пойдём.
Лида не плакала. Смотрела, не отрывая взгляда, на закопчённую банку и без конца повторяла:
— Мам… зажгись… ну гори…
…
Огонь не загорелся.
Но мог бы рассказать ей, что впереди у неё будет долгая и счастливая жизнь: папа вернётся с фронта в сорок пятом. Будет семья. Дети. Внуки. Радостные, шумные, любящие. Уйдёт спокойно, в глубокой старости, среди своих. А её сын по-прежнему каждый год будет зажигать огонёк в маленькой банке.
…
Когда меня нет рядом, я звоню ему и говорю:
Пап, я тоже смотрю.
И помню.
