Певица сидела на своей кухне, которая была настолько белой и стерильной, что в ней можно было проводить операции на открытом сердце или, по крайней мере, снимать рекламу зубной пасты.
Она элегантно держала чашечку кофе «Элитный депрессо» и лениво перелистывала свежий глянец, пахнущий типографской краской и чужим успехом.
Вдруг её глаза расширились, едва не выбив линзы. На центральном развороте красовалась Брюнетка — та самая «бестия» с формами, которые не помещались в объектив фотоаппарата, и грудью, способной вытеснить воду из небольшого бассейна. Заголовок кричал: «Парфюм от Пышной Красавицы: запах денег и плоти!»
— Бизнес? — Певица брезгливо отпихнула журнал. — Эта корова выпускает духи, а я еще нет?
Она посмотрела на чашку закрыла глаза и замерла, пытаясь «собрать» в голове аромат величайшего триумфа. Та решила, что её духи должны быть как симфония, где каждая нота — удар по самолюбию конкурентки.
— Так... — прошептала она, дирижируя ложечкой. — Основа — прибой. Но не тот, что в Анапе с корками, а ледяная бездна. Мокрая галька, гнилое дерево лодки и... сыр «Рокфор» для пикантной плесени. Боже, пахнет как каюта капитана, который не мылся три недели, но очень любит роскошь!
Она зажмурилась от восторга, вдыхая воображаемый шедевр, как вдруг из приоткрытого окна ворвался запах подгоревшей дешевой тушенки.
Певица сморщила нос, чувствуя, как её «арктический шедевр» тонет в жирном соседском угаре. Этот запах паленого мяса бесцеремонно вышвырнул её из облаков прямо на грешную кухню.
Дива тут же схватила сотовый и набрала номер брюнетки.
Та ответила мгновенно, и по звуку было слышно, что она улыбается — той самой улыбкой, которая обычно предшествует удару в спину.
— О, неужели это голос нашей «затихающей звезды»? — пропела Брюнетка. — Что случилось, дорогая? Агент забыл продлить тебе подписку на самолюбие?
— Твои шутки так же стары, как твои филлеры, — лениво парировала Певица, рассматривая свой безупречный маникюр. — Звоню сказать, что твой парфюм «запах денег» отдает спреем от моли в шкафу старой девы. Я же создам свою линию. Это будет не просто аромат, это будет симфония триумфа.
— Триумфа? — Брюнетка рассмеялась так, что Дива почти почувствовала запах её дорогого шампанского через динамик. — И чем сейчас пахнет этот триумф? Протухшим сервелатом?
— Послушай, ты, торговка цветочными помоями, — процедила Певица слова с надменностью королевы в изгнании. — Мои духи — это не твой вульгарный «запах денег». Состав — тайна, доступная лишь посвященным. Это будет ольфакторный террор, жидкое одиночество богини на вершине, куда не долетают даже твои мысли.
Брюнетка лениво зевнула в трубку:
— Боже. Ты решила выпустить духи для суицидников? Или это аромат для тех, кто хочет, чтобы в самолете вокруг него всегда было свободное пространство? Но раз уж строишь из себя «тайное божество», я подарю тебе название. Записывай, оно скроет твой неизбежный крах: «Каламитэ́ д’Аму́р».
— «Бедствие любви»? — тут же перевела Певица.
— Именно. Идеально для той катастрофы, которую ты называешь своим творчеством. Чао! – и Брюнетка отключилась.
Прямо по ослепительно белому столу, нарушая все законы эстетики и гигиены, двигалось маленькое коричневое существо с большими усищами.
Это был таракан, и он остановился на середине стола с таким видом, будто пришел описывать имущество за долги.
Мозг Певицы в ту же секунду детонировал, превратившись в вибрирующий комок слизи, а усатый пришелец в её воспаленном воображении раздулся до размеров бронированного джипа, который готовился переехать певицу прямо на этой стерильной кухне.
«Он смотрит на меня», — пронеслось в её сознании. — «Он знает, что я не умею петь вживую. Он сейчас отберет мой кофе, вызовет такси и уедет в мой загородный дом, а я останусь здесь…»
Паника накрыла её, как бетонная плита. Певица хотела закричать, но выдала лишь тихий свист, похожий на звук сдувающегося шарика. Она попыталась встать, но её тело решило, что в такой ситуации безопаснее всего превратиться в холодец.
— Пошел вон, — прошептала та, пытаясь придать голосу величие примадонны, но голос предательски дрогнул. — У меня... у меня есть диплом лауреата «Песни года»! Я тебя засужу!
Таракан, видимо, не был знаком с дискографией Певицы. Он остановился, пошевелил усами, будто сканируя её фальшивые ресницы, и резко, по-военному, бросился в атаку — прямо по направлению к её холеной руке.
В Диве проснулся древний инстинкт самосохранения, умноженный на абсолютную неуклюжесть. Она дернулась назад с такой силой, что стул, стоивший как годовой бюджет небольшого городка, катапультировал прямо спинкой на пол.
Пытаясь спастись от «чудовища», дива встала и схватила единственное доступное оружие — ту самую чашку «Элитного депрессо».
— Сдохни, монстр! — взвизгнула дива и выплеснула кофе прямо себе в лицо.
От шока она завела арию «А» и сделала несколько непроизвольных прыжков, которые её хореограф назвал бы «агонией раненого лебедя». В процессе этого танца дива зацепила локтем дизайнерскую вазу, подаренную ей на той самой песни года, как приз зрительских симпатий.
Ваза качнулась и медленно начала падать. Певица в отчаянной попытке поймать её поскользнулась на разлитом кофе. Описав в воздухе нелепую траекторию и ускорив процесс падения вазы, она влетела спиной в открытый шкаф, обрушив на себя лавину кастрюль.
Грохот стоял такой, будто на кухню сбросили рояль, начиненный ложками. Дива лежала в груде алюминия, парализованная ужасом и собственной неуклюжестью.
А таракан? Он невозмутимо наблюдал за этим бесплатным цирком с края стола, а затем, решив завершить триумф, спрыгнул прямо на неё. По-хозяйски перебирая лапками, он процокал по шелковому халату и замер прямо на её лице — на самом кончике носа, шевеля усами у неё перед глазами.
В воспаленном мозгу Певицы насекомое раздулось до размеров вертолета, который вот-вот планировал начать бурить той череп. Лицо дивы исказилось в такой гротескной гримасе, что её не узнала бы и родная мать.
Грудная клетка вздулась, и из горла утонченной дивы вырвался не женский визг, а утробный, яростный и хриплый ор рок-певца: «A-A-A-A-A-A-A-A!!!».
В это же самое время этажом выше баба Шура находилась в состоянии кулинарного транса. Она готовила пирожки.
На ее кухне стоял хаос, где законы физики и кулинарии капитулировали перед мощью её энтузиазма.
Стол исчез под завалами теста, которое, казалось, обрело сознание и медленно сползало на пол, пытаясь поглотить табуретку.
В воздухе висела такая плотная мучная взвесь, что баба Шура напоминала привидение, застигнутое за попыткой испечь саму себя. Из кастрюли на плите выкипала картошка, извергая серую крахмальную лаву, которая с шипением застывала на конфорках, превращаясь в неприступный базальт.
В центре этого хаоса баба Шура металась со скоростью центрифуги. Она хватала банки, не глядя на этикетки: в картофельное пюре летели пригоршни сахара, следом — горсть жгучего перца «для запаха», а когда под руку подвернулась банка с лавровым листом, она вытряхнула её туда целиком.
Пол под ногами превратился в каток из пролитого масла и рассыпанной крупы, по которому баба Шура передвигалась на манер конькобежца, чудом удерживая равновесие при каждом вираже к духовке.
В раковине громоздилась гора грязной посуды, пошатнувшаяся и грозящая обрушиться в любой момент, а старый радиоприемник, заляпанный тестом, хрипел что-то бодрое, добавляя этой кулинарной бойне налет безумного триумфа.
И вот в этот момент, когда градус безумия достиг пика, снизу донесся тот самый рок рык Певицы.
Услышав из вентиляции леденящий душу рок-оперный ор Певицы, баба Шура вздрогнула так, что облако муки с её рук на секунду затмило солнце в окне. В её голове, привыкшей к простым житейским бедам, мгновенно развернулась картина апокалипсиса районного масштаба.
Она была уверена: началось! Либо прорвало главную канализационную трубу города, и та теперь засасывает жильцов в бездну, либо на дом совершили налет инопланетные захватчики, начав зачистку именно с нижних этажей. В этом вопле ей слышался и глас труб Страшного суда, и окончательный крах жилищно-коммунального хозяйства.
Понимая, что мир рушится прямо над её вытяжкой, баба Шура гаркнула:
— Иду, детонька! Держись!
Не прерывая процесса в боевом угаре, она начала запихивать в тесто всё, что попадалось под руку. Картофельная начинка смешивалась с сахаром, солью и какими-то заморскими специями, которые она хранила «на черный день». В один из пирожков, для веса и верности, ухнула даже пластиковая крышка от солонки.
Сгребя этот кулинарный боезапас на противень, она одним движением колена впихнула его в духовку и, схватив скалку, сильно испачканную в муке, помчалась вниз.
Баба Шура залетела в стерильную квартиру Певицы как очумелый спецназовец. Увидев диву, распластанную среди кастрюль с чем-то рыжим на лице, она не стала размениваться на приветствия.
— Получай, зараза! — выкрикнула и с размаху хлопнула скалкой по физиономии Певицы. - ХЛЫСТЬ!
Мучное облако на секунду скрыло участников драмы. Таракан, обладавший инстинктами ветерана трех войн, успел десантироваться в щель паркета за мгновение до удара. А вот Певице повезло меньше.
Её победный ор мгновенно захлебнулся. Когда мука осела, взору бабы Шуры предстала незабываемая картина: звезда экрана сидела в кастрюлях, её лицо было покрыто ровным слоем первосортной муки, а под левым глазом, расцветал фиолетовый фингал размером с хорошее яблоко.
— Ой... — баба Шура опустила скалку. — А где ж разбойник-то? Убёг?
Певица молча подняла руку, коснулась своего нового «дизайнерского» украшения, понимая, что рекламный контракт на косметику только что приказал долго жить.
