Сенька стоял в первом ряду, бережно прижимая к груди бордовую розу, которая выглядела так, будто она вместе с ним пережила недельную забастовку работников ЖКХ.
На сцене, под грохот басов, появилась Брюнетка.
Шоу обещало быть «бомбическим», но у той были свои счеты с гравитацией.
Она выкатилась на подмостки в гигантской бутафорской ракушке, которая по задумке должна была плавно раскрыться, явив миру богиню. Однако механизм заклинило.
Брюнетка, облаченная в костюм из страз и перьев, напоминавший бройлерную диско-курицу, начала яростно выбивать дверцу изнутри. Когда та наконец поддалась, певица вылетела наружу с грацией мешка картофеля, едва не пропахав носом сцену.
— Я ваша стра-а-асть! — завыла она, пытаясь принять соблазнительную позу, но каблук предательски застрял в стыке подиума.
Дива замерла в позе цапли, сохраняя пафосное лицо, пока два ассистента в кожаных трусах выдергивали её ногу из декораций. Чтобы спасти положение, она начала бешено вращать головой, рассыпая вокруг себя перья и густой слой блесток, которые тут же попали ей в рот.
Сенька смотрел на это, открыв рот от восхищения.
Когда дива, пытаясь исполнить танцевальное па, случайно запуталась в шнуре микрофона и закружилась, как подбитый вертолет, он понял, что это любовь.
В финале номера из потолка посыпалось конфетти вперемешку с мыльной пеной. Брюнетка поскользнулась на этом «гламуре» и, проехав на пятой точке через всю сцену, приземлилась аккурат перед бухгалтером.
Сенька протянул свою многострадальную розу, и в этот момент на него обрушилась мощная волна. От Дивы разило дешевым шампанским так сильно, будто та только что в нем искупалась.
Она выхватила цветок, икнула в микрофон и, пока зал содрогался в экстазе от «смелого перформанса», мертвой хваткой вцепилась Сеньке в пиджак. Под несмолкаемый гул толпы Брюнетка, пошатываясь, утащила ошалевшего кавалера за кулисы, прямо в святая святых — свою гримерную.
Гримерка той напоминала склад косметического завода после землетрясения: горы накладных ресниц вперемешку с пустыми бутылками из-под «Советского шампанского», а над зеркалом висел её главный девиз, выведенный помадой: «Ни дня без драмы, ни ночи без коньяка».
Брюнетка рухнула в кресло, едва не промахнувшись мимо сиденья, и уставилась на Сеньку затуманенным взором.
— Ты... — она икнула, обдав его перегаром элитного сорта. — Ты единственный, кто понял мою боль. Эта роза... она такая же потрёпанная судьбой, как и мой четвёртый брак!
— Я... я просто... — пролепетал Сенька, глядя, как с её ресниц осыпается гуталин.
— Молчи, смертный! — гаркнула та, внезапно подаваясь вперед. — Иди к своей королеве!
Она мертвой хваткой вцепилась в его плечи и впилась ему в губы с яростью голодного бультерьера.
У бухгалтера в голове мгновенно заиграли фанфары, а ноги превратились в кисель — это был поцелуй, способный остановить сердце или, как минимум, вызвать легкое сотрясение мозга.
В порыве этой алкогольной страсти Брюнетка, не глядя, нащупала на столе розу. Решив проявить жест гостеприимства и поставить цветок в вазу, она в пьяном угаре перепутала направление. Вместо сосуда с водой та с силой вогнала колючую розу бухгалтеру прямо за шиворот, под пиджак.
Сенька взвыл от боли, когда шипы впились в его спину, но дива, приняв его крик за стон наслаждения, только крепче того прижала к себе.
Потом отстранилась, размазав помаду по всему лицу бухгалтера так, что он стал похож на жертву индейского обряда.
Тут она внезапно зарыдала в голос, как сирена скорой помощи.
— Ты не представляешь, как тяжело быть иконой! — говорила та, вытирая слезы его галстуком. — Вот вчера... мой продюсер сказал, что я толстая, и я пошла покупать пять килограммов эклеров, но в магазине встретила бывшего мужа, который украл у меня породистого пуделя, а пудель, между прочим, умел гавкать гимн страны, и вообще, в детстве меня не любила воспитательница в садике, потому что я съела весь пластилин...
Сенька пытался вникнуть, но его мозг, уже поджаренный поцелуем и исколотый розой за шиворотом, окончательно завис.
— Но самое страшное! — она внезапно замолчала и уставилась в одну точку, извергая новые потоки туши. — Я хочу спеть дуэтом с ЭТИМ... Ну, этим Рок певцом с хриплым голосом! А он, скотина, сказал, что скорее споет с газонокосилкой, чем со мной! Моя душа разорвана!
Она снова зашлась в крокодильих слезах, сотрясая гримерку и Сеньку заодно. Бухгалтер, видя такую эпическую драму, погладил её по руке и, желая просто прекратить этот потоп, ляпнул:
— Ну-ну, не плачьте, примадонна. Я... я поговорю с ним. Лично!
Брюнетка, услышав обещание, на секунду замерла, а затем её лицо озарилось безумной благодарностью хищника.
— Ты мой рыцарь! Мой продюсер! Мой... спаситель! — взвыла она и, не давая тому опомниться, снова пошла на абордаж.
Она обрушилась на него всей мощью своего гламура, страз и паров шампанского. Поцелуй был такой силы, что Сенька почувствовал, как его сознание покидает чат, а роза за шиворотом впивается в спину уже на молекулярном уровне.
Брюнетка, в порыве страсти, навалилась на него, вжимая несчастного кавалера в хлипкое антикварное кресло, которое помнило ещё гастроли областного театра драмы.
Раздался зловещий хруст. Тонкая, изящная ножка кресла, не рассчитанная на вес двух тел и такой накал страстей, сдалась первой.
— Ой! — только и успел пискнуть Сенька.
В следующую секунду кресло совершило резкий крен вправо. Брюнетка, не разжимая стальных объятий, вместе с Сенькой рухнула на пол. Грохот был такой, будто в здании обвалился лифт.
Они оказались в нелепом сплетении рук, ног и перьев. Звезда, даже лежа на нем, продолжала победно мурлыкать, а бухгалтер, придавленный сверху «бестией» и накрытый её накладным шиньоном, пытался понять: это и есть та самая богемная жизнь или он просто попал в очередную катастрофу?
На следующее утро Сенька, с трудом разлепив веки и обнаружив на подушке три стразы и присохший лепесток розы, вспомнил о своем «рыцарском» обещании. Голова гудела, как трансформаторная будка, но долг звал. Он дрожащими пальцами набрал номер Рок певца.
На том конце раздалось утробное рычание Рокера:
— Чё надо? Если ты насчёт долга за гараж — я в коме!
— Послушай, — Сенька зажмурился, вжимаясь в трубку и переходя на почтительный шепот. — Тут Брюнетка в глубочайшем расстройстве, настаивает на совместном дуэте. Переживает, что без твоего участия её карьера превратится в пепел и сплошное уныние...
— Чё-ё?! Опять эта фанерная кукла? — Рокер рявкнул так, что бухгалтер отодвинул телефон от уха. — Слушай сюда: вали от неё лесом. Плыви на необитаемый остров, живи с макаками, закройся в бункере. Она же не поёт, она ультразвуком краску со стен обдирает!
— Да она вчера клялась... — Сенька отчаянно пытался вырулить. — У неё буря на душе.
Певец на том конце на секунду затих, и в трубке стало слышно, как в его пустой голове со скрипом проворачиваются похмельные шестерёнки.
— Чё? Баба Шура?! — и тот вдруг оживился с примитивным восторгом. — Баба Шура?! Та самая, которая вчера в вентиляцию выдала такой пердеж, что у меня череп треснул и люстра осыпалась?
— Какая Шура? Я говорю — буря! — пискнул Сенька.
— Да не тупи ты! — продолжил Рокер. — Я всё понял! Брюнетку — на свалку! Баба Шура — вот это настоящий рок! Это же жесть! Стадионы лягут! Она будет выдавать свой пердеж, а я — рубить хард-кор. Мы запишем хит века! Тащи свою Шуру в студию, пока у меня кураж не пропал!
Бухгалтер вытер холодный пот со лба. Вечером — свидание с Брюнеткой в ресторане, где она будет ждать согласия Рокера, впиваясь в него взглядом голодной кобры. Сказать ей «нет» в лицо — значит добровольно пойти на корм акулам шоу-бизнеса.
В его голове созрел безумный план: подменить себя.
Ему нужен был кто-то, кто не боялся Брюнетки и был хоть слегка похож на него.
«Маньяк Сандаль!» Тут же вспомнил он.
Это оказался единственный человек, чей взгляд был более безумнее, чем у неё.
План был прост: переодеть Сандаля в бухгалтерский костюм, и вечером отправить в ресторан и заставить сказать заветное «Он отказался». Но Маньяк слушал только голос крови и зов водки, а Сеньку он воспринимал как досадную помеху в пространстве.
Бухгалтер снова набрал номер Рок - певца. Тот взял трубку с рыком раненого гризли:
— Ты ещё жив?! Где моя Шура?! Где пердешь?!
— Послушай, — и бухгалтер перешёл на заговорщический шёпот. — Всё будет! Но мне нужна твоя помощь. Ты ведь уже полгода крутишь роман с Актрисой?
— Допустим, — буркнул певец. — Она единственная, кто перекрикивает мою гитару. И чё?
— Попроси её поговорить с Сандалем! — взмолился бухгалтер. —Пусть он сыграет меня на ужине у Брюнетки, и заодно скажет, скажет, что ты в отказе! Если он это сделает — я приведу тебе Бабу Шуру прямо со сковородкой!
Рок певец на секунду затих, переваривая сложность многоходовки.
— Ты хочешь, чтобы моя телка развела этого отморозка на роль бухгалтера? — и тот заржал. —Это... это гениально! Сандаль в твоём пиджаке … ну это братан «Грэмми». Она любит такие игры. Готовь пиджак, бухгалтер! И помни — если Шура сорвётся, я из тебя самого пердеш выдавлю, братан!
Вечер в ресторане «Золотой фазан» обещал стать либо фурором, либо зоной отчуждения.
Маньяк-Сандаль, затянутый в тесный Сенькин пиджак (отчего его плечи напоминали вешалку, украденную вместе со шкафом), сидел напротив Брюнетки. Певица сегодня была в «ударном» весе. Её формы, затянутые в леопардовый атлас, казалось, занимали три четверти зала, а стул под ней жалобно поскрипывал, предчувствуя скорую кончину.
Дива хищно прихлебывала шампанское прямо из ведерка и сверкала глазами.
— Ну, бухгалтер, — пробасила она, и от этого звука задрожали ложечки в сахарницах. — Что там наш волосатый гений? Он уже мечтает впиться в мои губы, как в спелый персик, или мне пора заказывать его голову на серебряном блюде?
Сандаль не ответил. С видом безумного алхимика он методично засыпал свой пломбир солью, густо полил его ядрёной горчицей и щедро приправил жгучим перцем.
— Рокер? — Сандаль поднял на неё взгляд, в котором плясали черти. — Он нашел себе новую Красотку. Её зовут Шура. Это не женщина, это — гидравлический пресс в цветочек. У неё такие формы, что твои на их фоне кажутся диетическим сухариком. Она вчера в вентиляцию так рыкнула, что у него медиатор расплавился. Он говорит, ты по сравнению с ней — немая рыба в хлорке!
— Что?! — взревела Брюнетка, и её необъятный бюст всколыхнулся, сметая со стола фужеры. — Рыба?! Да я сейчас тебе покажу, кто тут океан страсти!
В порыве озабоченного безумия она рванулась через стол, чтобы накрыть Сандаля своим фирменным поцелуем-капканом. Но тот, предвидя атаку, ловко выставил вперед тарелку с горчичным месивом.
ЧПОК!
Брюнетка со всей дури впечаталась прямо в центр тарелки. Вместо нежных губ она получила дозу ледяной горчицы, которая мгновенно забила ей рот. Но её было не остановить: от шока та, не размыкая «поцелуя», всосала добрую половину этой жгучей жижи.
Её глаза округлились и налились кровью. Она издала звук, похожий на свист закипающего чайника, и извергла струю горчичного пара прямо в лицо Сандалю.
— Твоему Рокеру — конец! — прошипела та, выплевывая перец. — Передай этой твоей Шуре: если
