Дочь Ведьмы.
Рассказ.
- Тот, кто убьёт меня – сам не проживёт и года! – морщинистая старуха с неопрятными седыми лохмами извивалась, лёжа на боку на голом бетонном перекрытии, но развязать путы, стягивающие ноги и руки за спиной в один тугой узел, не могла. Впрочем, тут же ударивший по ушам раскат грома практически заглушил её визгливый голос. Так что остальные участники «церемонии» вряд ли слышали сказанное. Тем более, что пугливо жались друг к дружке за его спиной, метрах в пяти от него, и в десяти – от края площадки.
Хенрик подумал, что допустил ошибку: нужно всё же было заткнуть ведьме рот кляпом. Чтоб не пугала людей. И не наводила тень на плетень.
С другой стороны, пока они тащили её сюда, наверх, она была в отключке. И опасности не представляла.
Ну а сейчас… Вот именно: поздно сожалеть. Нужно действовать.
Поэтому он рассмеялся.
Своим «фирменным», противным и, как он прекрасно знал, проникающим в душу, словно раскалённый нож в масло, смехом. (Некоторые его соратники говорили, что слушать этот циничный и издевательский смех – всё равно, что есть хлеб с песком…)
Сказал:
- Объясни всё это планете Земля. Ведь тебя убьёт не человек. А банальная гравитация!
Вразвалочку он подошёл к старухе и взял её за верёвку, стягивающую колени. Поднял на одной руке. В нос ударил застарелый запах давно не стиранного белья и немытого тела. И ещё у неё воняло изо рта. Фу-у…
Он поспешил отодвинуть тело подальше от себя.
Ведьма, казалось, почти ничего не весила: килограмм сорок, как он прикинул. Ну а он легко ворочает мешки весом в сотню. Тренирован. Никуда не денешься: издержки профессии…
Но всё равно, даже сейчас, глядя на него снизу вверх, она, перекрикивая ветер и новые раскаты, пыталась что-то прорычать, провизжать, плюясь слюной и злобно скалясь, пока он нёс её к краю.
Хенрик усмехнулся:
- Н-ну? Где все эти силы ада, которые должны обрушиться на мою голову? Или им нужно подождать целый год, чтоб покарать меня?!
Словно в ответ ему снова сверкнула чудовищно огромная и извилистая молния, прочертив чёрно-синее небо огненно-белым зигзагом, и снова громыхнуло – да так, что здание даже содрогнулось.
- Ты не избегнешь расплаты! Сын гадюки, и брат висельника! – голос словно задушенный, но злоба и ненависть сквозили в каждом звуке.
Хенрик пожал плечами:
- Благодарю, конечно, за изысканные комплименты в адрес моих родственников. Однако тебе очень скоро будет не до изобретения таких дохленьких оскорблений. Которых, как и угроз, уж поверь, за свою карьеру Чистильщика я наслушался предостаточно. И – ничего. Жив.
А теперь – что-нибудь оригинальное. Свежее. На прощанье.
- Ты… – голос вдруг стал серьёзным. Почти обычным. Деловым. - Должен найти мою дочь.
- Зачем бы это? – он действительно удивился, - Чтоб она постаралась отомстить за твою смерть?
- Нет. Ты должен влюбиться в неё. И жениться.
- И у нас будет много детей?! – Хенрик поспешил перебить старуху, снова рассмеявшись, - И она будет мне «любящей женой»? И я познаю все «прелести» супружества? Ты плохо обо мне думаешь, старуха. Я – Чистильщик! И не настолько наивен, чтоб – жениться. Да ещё на дочери ведьмы. Тут, думаю, мне и ад раем покажется! Нет, не буду я никого искать!
Прощай.
Он просто разжал руку. Воя, визжа, и ругаясь, или уж - выкрикивая заклинания, ведьма полетела вниз головой с высоты восемнадцати этажей.
Внизу, как знал Хенрик, кроме груд кирпичей и камней, торчащих в разные стороны ржавых штырей из арматуры, и косо стоявших и валявшихся как попало старых бетонных плит, ничего «смягчающего» не было.
Но вот до них и донёсся оборвавшийся вскрик, и смачный удар: выжить после такого падения – невозможно! Разве что чёртова старуха умела летать. Но метлу они ей давать не собирались, а со связанными руками-ногами не больно-то поколдуешь и полетаешь. Вот только рот…
Да, упущение.
Но впредь он будет поумнее.
Снова гром прокатил по небу над головой груду железных бочек.
Хенрик, когда стихло, не оглядываясь нарочито громко сказал:
- Господин Бургомистр, господа. Благодарю за вашу помощь. Я вас больше не задерживаю. Ну а мне ещё нужно провести… Кое-какие обряды.
Раздался почти единый – словно они долго репетировали! – вздох облегчения. Толпа за его спиной стала шаркать ногами, тихо и всё ещё испуганно переговариваться. И «накал страстей» явно пошёл на убыль.
Но вот затихли и последние шаги на лестнице, чудом сохранившейся в «рабочем» состоянии в этой голой бетонной махине. Практически – нагом костяке. Остове без стен, а лишь с бетонными колоннами и балками скелета, межэтажными перекрытиями, да грудами мусора на них…
Хенрик быстро оглянулся.
Нет: никого.
Он вздохнул. Значит, шелест шагов просто послышался…
Вот теперь, когда вокруг не было ни врагов, ни «помощников», он мог позволить рукам снова дрожать. Чёртов прогрессирующий рассеянный склероз! И ничем-то его в нынешние времена не вылечишь. Ну а показывать, что «друзьям», что врагам, слабость – ни в коем случае нельзя. Иначе может пронестись слава по поселениям, что Хенрик-то… Уже не тот!
Потеря лица.
Потеря денег.
А у него кроме его «профессии» ничего больше и нет…
Он вздохнул. Осторожно сел прямо на бетон, скрестив ноги по-азиатски, лицом к открытому пространству. Да, видно отсюда, с высоты, далеко. Было бы. Если б не дымка над «просторами», темнота, уже сгустившаяся, да сиренево-чёрные грозовые тучи. Которые никогда теперь не рассеиваются над тем, что осталось от планеты. И цивилизации.
Первую мантру-молитву он прочёл про себя. Вторую, на латыни, «закрепляющую» - уже вслух. И ему было глубоко плевать, если его мощный и басовитый голос услышат даже оттуда – с провалов улиц, или, точнее, того, что от них осталось. А сейчас от всех больших городов именно это и осталось: полуразрушенные каркасы высоток ближе к окраинам, снесённые напрочь чудовищной взрывной волной и превращённые в пыль здания в центре. И кое-как сохранившиеся одно- или двухэтажные домишки по периметру. Дальнему.
Зато вот метро…
Да, в бывшем Канзас-сити было и метро.
И это именно в нём, скрываясь от радиации, а заодно выращивая на дрожжевых фермах в тоннелях то, что можно хоть как-то употреблять в пищу, и ютится местное население. Нищее, полуголое, озлобленное.
«Вдруг» ставшее очень набожным и мнительным.
Хенрик вновь мысленно ухмыльнулся: если б не эта мнительность, да то, что из-за той же радиации и перманентного стресса у некоторых старух и даже молодух едет крыша, и они начинают заговариваться, бубнить, кружиться на месте, трястись, и «смотреть дурным глазом», у него не было бы работы. Какого-никакого, а – куска хлеба.
А ведь почти всё это – просто реакция ослабленного голодом и стрессом организма на окружающие условия жизни.
Если её таковой можно назвать.
Хенрик ещё не родился, когда произошла Катастрофа.
Выжили тогда только те, кто проживал в пригородах и маленьких городишках. И посёлках. Туда бомбы, конечно, никто не бросал. Но позже жителям так и так пришлось перебираться в вымершие в первые же часы и дни «большие города», чтоб, забравшись под землю, скрыться от радиации и кислотных дождей. Ну а потом, когда похолодало, и солнце навсегда скрылось за пеленой непроницаемых туч, выходить на поверхность и вовсе стало бессмысленно: всё равно вырастить на заражённых и смертельно опасных «полях» стало невозможно – ни-че-го.
В смысле – ничего такого, что можно было бы есть, не боясь в муках отправиться за теми, кто населял изначально все эти большие города.
Третью мантру он прочёл снова про себя. Встал. Проорал в пространство: «Да свершится воля твоя!» Развернулся. Закутался плотнее в свой кожаный плащ.
В молодости, в логове своей второй ведьмы он нашёл истрёпанный и полуистлевший журнал-комикс. «Ван Хельсинг». Там у главного героя, тоже, кстати, боровшимся со всякого рода нечистью, был такой же плащ. Красиво развевавшийся на ветру в ключевые моменты «действия».
Вначале Хенрик думал, что это просто такое, типа, пижонство: чтоб узнавали. Боялись.
А потом понял: когда температура на поверхности не поднимается выше плюс пяти даже так называемым днём, плащ из натуральной кожи очень даже удобен. И в нём тепло. А ещё – отличная маскировка.
Чёрный же…
Спуск по голым лестничным пролётам много времени не занял. На уровне земли, пройдя сквозь завалы чуть вперёд, он внимательно рассмотрел то, что осталось от ведьмы. Жуткий, неопрятный мерзкий тюк. Клочки одежды с уже запекшимися и почерневшими потёками крови.
Ну, и немного плоти.
Вздохнув – не любил он этого, но как иначе доказать, что работа выполнена до конца?! – он вынул из ножен свой меч. Голову отрубил. Меч отёр об остатки ведьминой одежды. Спрятал в ножны. И только после этого взял за волосы голову женщины. Посмотрел в широко распахнутые глаза. Кивнул всё ещё перекошенному в крике рту. Глаза закрыл пальцами – указательным и средним. Порядок.
В таком виде можно и предъявлять «заказчикам».
[font="Times
