Мы с Ванькой дружим с пелёнок. Он родился на месяц раньше меня и поэтому всегда считает себя старшим. Пусть считает. Мне не жалко.
Мы живём в одном доме, на одной площадке, в школе сидим за одной партой. Ванька вечно лохматый, непоседливый, учится средненько и постоянно списывает у меня. Я учусь на одни пятёрки. Мне не жалко.
Когда он списывает у меня, он прищуривается и шевелит губами, будто читает про себя. Меня это всегда смешит, но я делаю вид, что не замечаю.
Вообще, Ванька мне нравится, с ним интересно: он всегда придумывает, чем нам заняться. То на льдине покататься, то в заброшенный подвал пролезть и притвориться, что мы потерялись. Я отговариваю, а он смеётся. Не потому что смешно, а потому что ему в голову не приходит, что может что-то случиться.
В этот раз он вовлек меня в настоящую слежку.
У нас в городке жил странный дядечка. Со всеми здоровался. Проходишь мимо — он: «Здрасте». Снова проходишь — опять: «Здрасте». Сначала мы баловались этим, а потом надоело, и Ванька говорит:
— Тебе не кажется, что он вообще подозрительный?
Я сразу согласилась. Во-первых, он всегда чисто одет, хоть одежда и не новая. Во-вторых, он всегда трезвый. Что совсем не похоже на остальных. И авоська эта его… Там всегда молоко, хлеб, иногда овощи. Но никогда — водки. Зато была там красивая круглая жестяная коробка с иностранными буквами. Таких мы и не видели никогда.
И мы решили за ним следить.
— Шпион! — выпалил Ванька. — Время-то послевоенное. Точно шпион!
— Шпион? На фабрике валенок? — я чуть не рассмеялась.
— А ты радио послушай! — Ванька даже руками замахал. — Всё время говорят: у нас всё самое лучшее! Самолёты, танки, паровозы… Валенки — тем более! За такими охотятся!
Ванька был так уверен, будто сам видел, как из-за угла выглядывает враг с украденными валенками подмышкой.
Я прикусила губу. Смешно, конечно. Но он так верил…
— Хорошо, будем следить. Только по-настоящему, не притворяться.
Дядечка этот работал сторожем на этой самой фабрике, а жил в небольшом домике на две семьи. Возле дома был небольшой палисадник, весь в винограде. Старые лозы плелись по забору и нависали над калиткой. Внутри — столик и скамейка. По вечерам он вкручивал в висящий на проводе патрон лампочку и пил чай. Мы видели, как он садится за столик, как долго держит кружку двумя руками, глядя куда-то в темноту над забором. А затем пьёт чай вприкуску с колотым сахаром и хлебом.
Мы караулили его неделями после школы: обдирали локти в малиннике, замирали в пыльной траве у его забора. Но всё было одно и то же: дом, работа, магазин, а по воскресеньям иногда — церковь.
И вот однажды вечером он оставил свою авоську на дворовом столике и зашёл в дом — соседи его позвали.
Мы с Ванькой переглянулись.
— Сейчас или никогда, — прошептал он.
Я вдруг подумала: а если он выйдет? Что мы скажем? Что мы тут делаем? Но Ванька уже шагнул к калитке, и я побежала за ним — потому что остаться одной было бы ещё страшнее.
Мы шмыгнули за калитку. Она скрипнула так громко, что я вздрогнула. Прислушались — тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака.
Я на стрёме — нахваталась у Ваньки словечек, — прижалась спиной к забору.
Ванька шагнул к столику. Медленно потянулся к авоське.
— Давай быстрее!
Ванька осторожно поддел крышку ногтем. Щелчок.
Он открыл крышку и замер. Застыл, даже моргать перестал. Я видела, как у него дрогнула нижняя губа — он всегда так делал, когда вдруг понимал, что ошибся. Только раньше это было из-за двойки, а сейчас…
— Ванька, что там? Пистолет?
Он не ответил. Только смотрел.
Я подошла ближе, заглянула через плечо. Ванька осторожно развернул чистую тряпочку, и у меня внутри всё оборвалось.
Там полыхнуло красным. Орден Красной Звезды. Точно такой же, как у моего отца. У меня даже в кончиках пальцев закололо, как будто я коснулась чего-то горячего. Сразу вспомнилось, как папа на праздники бережно достаёт свою награду, и в комнате становится тихо-тихо.
А рядом с орденом лежал маленький пенальчик. Похожий на патрон, только без пули.
— Это что? — шепнул Ванька.
— Это медальон, — прошептала я. — Папа говорил, там внутри бумажка с адресом. Чтобы знали, куда писать, если убьют…
Ванька потянулся было отвинтить крышечку, но я его по руке ударила.
— Не трогай. Это как открыть чужое письмо. Только хуже.
Мы быстро сложили всё на место и бросились бежать. Мчались через дворы, перепрыгивая через лужи, пока не нырнули под кусты старой сирени.
Сидели, тяжело дыша. Молчали.
Ванька смотрел на свои ладони. Вытер их о штаны.
— Ванька, — голос дрожал. — Ну ты и глупый. Шпион, шпион… Да он просто ранутый. На всю жизнь ранутый.
— Очень умная, — буркнул он. — Ты сама первая согласилась.
Я промолчала. Он был прав.
Об этой истории мы никому не рассказывали. Но когда мы встречали его на улице и он говорил своё «Здрасте», мы отвечали хором и очень громко. Чтобы он знал: мы его видим. Настоящего.
