Далекое эхо войны...

Эхо далекой войны

Первый раз Коробкин увидел ее в декабре. После басни Сергея Михалкова «Крот-бюрократ» конферансье, он же замдиректора клуба, объявил, подглядывая в бумажку:
– А сейчас сотрудник планового отдела завода Ильича Мария Боголюбова споет песню «Голубка». Слова Болотина и Сикорской, музыка Ирадье.
На сцену, краснея от смущения, вышла девушка в вязаном свитере и с красными бусами на шее. Аккордеонист сел на табуретку, вопросительно посмотрел на певицу. Та кивнула. Пальцы застучали по пожелтевшим костяным клавишам трофейного аккордеона вступление. Женщина немного замешкалась в начале, но тут же догнала аккомпанемент.
– Когда из твоей Гаваны уплыл я вдаль,
Лишь ты угадать сумела мою печаль.
Заря золотила ясных небес края,
И ты мне в слезах шепнула, любовь моя…
Голос у нее был не очень сильный, но красивый, чуть с хрипотцой. Она так старательно пропевала текст, что зал притих. До этого, узнав, что вместо кино будет концерт, они хотели уйти. Но после первого куплета Коробкину захотелось остаться в этом зальчике.
– Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,
Я прилечу голубкой сизокрылой,
Парус я твой найду над волной морскою,
Ты мои перья нежно погладь рукою… –
пела она, и Коробкин явственно представлял голубое море, парусник, солнце, себя на палубе, чаек и, конечно, голубку, которая садилась на мою ладонь. От мелодии, которую я уже слышал по радио, хотелось плакать. Аккорды песни и мелодия «…любовь моя-а-а-а…» проникали до глубины души. Коробкин быстро вытер слезы и оглянулся – не видел ли кто-нибудь из друзей моей слабости.
Будущий писатель с пацанами и девчонками со двора в тот декабрь почти каждый день бегали в старинное здание САНИИРИ, что расшифровывалось как Среднеазиатский научно-исследовательский институт ирригации. В этом здании, похожем на замок, до революции располагался «Охотничий домик» для офицеров. А в советские времена в институте обычно организовывали избирательные участки. Крыльцо украшалось кумачовыми лозунгами, плакатами, портретами кандидатов в депутаты Верховного Совета с подробными биографиями. Обычно в начале вечера сухонький старичок из общества «Знание» читал лекцию о международном положении, в которой он разоблачал американских империалистов, германских реваншистов в лице Конрада Аденауэра и ревизионистов типа предателя югославского народа Иосифа Броз Тито. Потом крутили кино.
Киномеханик передвижки заправлял переносной проектор, выключал верхний свет, и волшебный луч вырывался на экран-простыню. И, затаив дыхание, компания Коробкина самозабвенно смотрели фильмы преимущественно о гражданской войне или о героях-разведчиках. Некоторые фильмы смотрели по несколько раз, и в том месте, где фашистский генерал поднимал бокал со словами: «За победу!» – пацаны хором отвечали из темного зала: «За нашу победу!».
Но сегодня вместо кино был концерт художественной самодеятельности. На улице было холодно и неуютно, а здесь топилась огромная изразцовая печь, и было приятно чувствовать под собой мягкость старинных потертых кресел и разглядывать лепнину на охотничью тему под сводами небольшого зала.
Меньше месяца оставалось до денежной реформы, четыре месяца до ликования по поводу полета Юрия Гагарина в космос и три месяца до Славкиного четырнадцатилетия.  Уже кое-где висели транспаранты «С Новым, 1961 годом!», и я с волнением открывал для себя, что если перевернуть эту магическую цифру, она снова станет – 1961!
Мария продолжала петь:
– О, голубка моя, будь со мною, молю,
В этом синем и пенном просторе,
В дальнем родном краю.
О, голубка моя, как тебя я люблю,
Как ловлю я за рокотом моря
Дальнюю песнь твою.
Она закончила петь и как-то неловко поклонилась. Зал зааплодировал. Раскрасневшаяся, взволнованная, она спустилась со сцены и прошла мимо меня. Смешанный запах духов и жаркого тела на мгновение обдал меня необыкновенной волной.
Прошла зима, весна, и уже кончалось лето.
А ночами мы вглядывались в темное небо и среди звезд искали проплывающие огоньки спутников.
Почти каждый августовский вечер мы ходили в парк Тельмана. Иногда с родителями, но чаще с друзьями. Маршрут наш не имел никакой логики и смысла. Мы бродили по парку, оказываясь то в одном месте, то в другом. Если не было денег, перелезали через забор летнего кинотеатра и смотрели фильмы или стояли у решетки платной танцплощадки, с интересом разглядывая в толпе кучку «стиляг». У них были узкие брюки, «коки» на головах и ­яр­кие рубашки. Пока среди танцующих мрачно ходили дружинники с красными ­повязками на рукавах, они, как и все, танцевали вальсы или в крайнем случае танго. Обычно трубач громко кричал, в который раз повторяя свою заезженную шутку: «А теперь танго-орангутанго!» И все каждый раз смеялись. И начиналась «Кумпарсита». Но когда дружинники уходили, один из «стиляг» давал знак музыкантам, звонко щелкнув пальцами: «Давай, Гарик!» «От Москвы и до Калуги мы танцуем буги-вуги!» Задавала ритм ударная установка, ухал контрабас, звонко выводила труба. И толстые подошвы ребят, и каблучки девушек словно вырвались на свободу. Танцевали и буги-вуги и рок-н-ролл. «Ван, ту, фри, фо, файф о клок! Рок! Рок!» Крики, заливистый свист, пыль столбом! Но прибегали грозные дружинники – теперь уже с милиционером в белой форме и сдвинутой на затылок фуражке. Он свистел в латунный свисток. «Прекратить!». И снова на танцплощадке звучали размеренные вальсы, допустимые фокстроты Цфасмана и «Ландыши»… Белого мая привет…
Нам становилось неинтересно, и мы уходили. В раковине эстрады играл марши военный духовой оркестр. А на освещенном пятачке площадки в цент­ре главной аллеи парка, покрытом утоптанным красным песком, под баян танцевали пенсионеры и уже немолодые женщины. Кавалеров не хватало и женщины «за тридцать» танцевали друг с другом, «шерочка с машерочкой». Та, что была крупнее и выше, изображала мужчину. Отставив мизинчик правой руки на спине партнерши, она вела подругу и, далеко отведя левую руку, задавала ритм танца. «Женщина» обычно склоняла голову на грудь, доверчиво и покорно. Слепой баянист выводил мелодии прошлых лет: «Сердце, тебе не хочется покоя…», «Брызги шампанского», и мы обычно с равнодушным хихикианьем пробегали мимо этой толпы, пахнущей дешевым одеколоном и нафталином. Эта имитация жизни, эта «ненастоящесть» происходящего раздражали нашу юношескую самоуверенность. Эти убогие, как нам тогда казалось, танцы под хриплые звуки прохудившихся мехов баяна вызывали если не презрение, то уж точно ощущение «полной лажи и туфты»…
Пройдет время, прежде чем это высокомерие юности растворится, и ты вдруг отчетливо вспомнишь этих странно танцующих друг с другом женщин и поймешь, что это живые жертвы той недавней войны. Несчастное поколение девчонок, не успевших познать чувства любви, не разделивших со своими парнями любовного ложа. С теми, кто остался где-то далеко растерзанным в воронках из-под многотонных бомб, расстрелянным в бессмысленной атаке, истекшим кровью в полевых госпиталях, кончившим жизнь в плену… Просто исчезнувшим. Не вернувшимся. Оставшимся только на фотокарточках.
…Баянист играл «Землянку»: «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…» На лацкане кургузого пиджачка тускло поблескивала медаль «За взятие Будапешта». Мы уже почти пробежали мимо, когда Коробкин вдруг услышал: «Хасанчик, хватит тоску нагонять!» Я остановился на знакомый голос и оглянулся. Это была та самая девушка, что пела зимой на избирательном участке. «Голубка»…
Баянист согласно кивнул.
– Хорошо, Маша… – он отпил из кружки пива. – Какую пластинку хочешь?
– «Голубку»…
Хасанчик начал играть знакомую мелодию. Мария подхватила свою подружку, маленькую и невзрачную женщину, и, танцуя, стала тихонько подпевать: «О, голубка моя, как тебя я люблю, как ловлю я за рокотом моря дальнюю песнь твою». Белое шелковое платье с рюшечками на плечах колыхалось от чувственных па танго, свисали те же красные бусы, когда она наклоняла партнершу, подхватывая ее под талию. Туфельки с ремешком, белые носки. В какой-то момент она оступилась и, потеряв равновесие, женщины повалились на песок. Все рассмеялись.
– Хватит! – отряхиваясь, раздраженно оглядываясь по сторонам, сказала ее некрасивая подруга. – Ты совсем бухая!
Мария вдруг расхохоталась.
– Я? Бухая? Это ты, Лолка, танцевать не умеешь! Ну-ка, продолжим! – и, крепко схватив сопротивляющуюся женщину, Мария продолжила танец.
– Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,
Я прилечу голубкой сизокрылой,
Парус я твой найду над волной морскою,
Ты мои перья нежно погладь рукою… –
громко пела она, вызывающе оглядываясь по сторонам.
Наверное, она заметила его взгляд. Приостановилась и, взяв Коробкина пальцами за подбородок, спросила со смехом:
– Что уставился, пацан? Нравлюсь?
И снова мягкой будоражащей волной окутал  ее запах. Манящий. Таинственный. Даже водка не перебила его.
Первый раз Слава видел ее лицо так близко. И тонко выщипанные брови, и слегка размазанная помада не могли испортить необыкновенную красоту женщины. Голубые глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от слез.
– Ну, что молчишь?
Баянист перестал играть.
– Маша, шла бы ты лучше домой… – сказал он, глядя куда-то в сторону своими незрячими глазами. – Перебрала ты маленько…
– Точно! Идем, Маша… – подруга потянула ее за руку. – Ты совсем пьяная…
– Я не пьяная! – она вдруг захохотала и снова взглянула на меня. – Ну, признайся, я тебе нравлюсь?
В голове Славы запрыгали какие-то слова. «Да! Да! Да! Конечно! Еще там, зимой! Ты очень красивая! И поешь здорово!» Но, поняв, что сейчас совру, покраснел, грубо откинул ее руку и выпалил:
– Дура ты!
И побежал прочь. Вслед послышался ее смех.
Мне не хотелось домой. Коробкин побродил по парку, пострелял в тире, потом уселся за раковиной эстрады, где продолжался концерт военного оркестра, и увидел, как в сторону аттракционов бегут люди.
Меня окликнул один из знакомых ребят.
– Ты че здесь торчишь? Бежим! Там такое творится!
В нашем парке, как, наверное, и во всех парках того времени, было несколько популярных аттракционов. Карусели, «комната смеха» с кривыми зеркалами, уродующими фигуры, почему-то вызывающие смех, тир с покоцанными фигурками зверей и мельницей, лотерея со свернутыми бумажками и выигрышами в виде карандашей. Но самым главным и любимым аттракционом были «Воздушные лодки». Что греха таить, Славка с компанией часто залезали в кусты около этих лодок, снизу рассматривая развевающиеся юбки и платья, под которыми можно было различить женские трусики.
Коробкин бежал по аллее мимо забора летнего кинотеатра, откуда слышалась музыка из «Большого вальса», смех актеров. Перекрывая вальс, со стороны аттракционов доносились крики, трели милицейского свистка и, главное, страшный скрип.
У «Воздушных лодок» собралась толпа со всего парка. Успели прибежать музыканты с танцплощадки, дружинники, «стиляги». Фильм, видимо, кончился, и толпа стала еще больше. Для кого-то это было очередным развлечением, но большинство со страхом смотрело вверх.
Деревянная конструкция из длинных бревен, скрепленная большими скобами,